Сюжеты

Синтаксис против пунктуации

О том, как неподцензурная поэзия стала синонимом антисоветской

Этот материал вышел в № 120 от 25 октября 2019
ЧитатьЧитать номер
Культура

Дмитрий Быковобозреватель

 

Самиздатовский «Синтаксис» вошел в историю как предтеча печатного «Синтаксиса», созданного Розановой и Синявским для противостояния консервативной части позднесоветской эмиграции. Но идея назвать журнал именно так, подчеркнув важность порядка слов, а не выбора лексики, принадлежит Алику Гинзбургу, на которого Синявские всегда уважительно ссылались.

Первый «Синтаксис» был машинописным и просуществовал два года. Вышло три номера: сколько народу перепечатало стихи оттуда — не узнает никто и никогда. В июле 1960 года Гинзбург был арестован, у него изъяли архив, но не нашли в нем ничего антисоветского: он просто собирал стихи приятелей и сверстников и складывал из них машинописный альманах, по пять стихотворений от каждого из десяти авторов в каждом номере. Пришить Гинзбургу антисоветчину не смогли, зато установили, что однажды он сдавал экзамен за друга, и посадили на два года за подделку документов. Действительно, статьи, которая бы карала за перепечатку стихов, тогда не существовало, но, в принципе, Гинзбург был занят самым крамольным делом, просто еще ненаказуемым: создавал альтернативу советской прессе. В СССР опасней всего считались частные, низовые инициативы: безынициативность масс была залогом их безопасности для власти, безропотности, равнодушия к собственному положению. Гинзбург отважился делать свой журнал, и это он сейчас распространяет стишки, а дальше может перейти на прокламации.

Он был не единственным, кому не хватало советской прессы и легальных публикаций, но его «Синтаксис» — единственный самиздат в то время, на котором проставлены выходные данные, есть адрес и телефон издателя. Гинзбург искренне полагал, что не от кого прятаться. И в самом деле, легальные и полулегальные поэты, которые у него печатались, не писали ничего формально антисоветского. Иное дело, что умение интерпретировать любые тексты, не имеющие официальной визы, не прошедшие политическую и вкусовую цензуру, всегда было присуще органам. Как, скажите, воспринимать такой, например, текст уже знаменитого в Москве Сергея Чудакова, впоследствии адресата стихов Бродского «Имяреку, тебе…»:

Приходят разные повестки.
Велят начать и прекратить.
Зовут на бал. Хотят повесить.
И просят деньги получить.

И только нет от Вас конверта,
Конверта и открытки в нем.
Пишите, лгите. Ложь бессмертна,
А правда — болевой прием.

Но почтальон опять не хочет
Взойти на пьедестал-порог,
А может быть, ночную почту
Ночной разбойник подстерег.

Какая в том письме манера?
И если холод, если лед,
То пусть разбойник у курьера
Его и сумку отберет.

А если в нем любовь и ласка,
То нужно почту торопить —
На легкой голубиной лапке
Кольцо с запиской укрепить.
И небо синее до глянца,
И солнце сверху на дома,
И воркование посланца,
И воркование письма.

Согласитесь, что-то не так, чувствуется скрытое отвращение автора к разнообразным повесткам и тоска по совсем другим письмам, авторы которых его бы любили. Это что же, он ожидает любви от государства? Считает правду недозволенным болевым приемом?

Александр Гинзбург

Участникам «Синтаксиса», в отличие от издателя, студента журфака, ничего не было. Во всех отношениях ничего, потому что в официальную литературу их тоже постарались не пустить: Аронов ничего крамольного туда не дал (даже стихи о краковском гетто, так и оставшиеся в столе, вполне невинны), — но первую книгу он издал незадолго до смерти и печатался главным образом в газете «Московский комсомолец», где и работал. Его не запрещали, но и не разрешали, и жил он в довольно мучительном статусе подпольного гения. Таков же был статус верлибриста Владимира Бурича. Ахмадулину спасала ранняя слава, и к моменту выхода ее подборки в «Синтаксисе» она давно печаталась, — но смотрели на нее всю жизнь косо, и поддержка диссидентов, неизменно благородная, тоже ей даром не проходила. Чудаков печатался исключительно как журналист, и то чаще всего под чужими именами. Сапгир существовал в легальном поле исключительно как детский поэт. Александра Тимофеевского вызвали в КГБ, а потом расторгли с ним договоры, и до перестройки знали его в основном как автора песенки крокодила Гены.

Третий, «ленинградский» номер «Синтаксиса» вызвал почему-то наибольшую ярость у начальства, у всех его авторов были крупные неприятности, и все они оказались у советской власти на плохом счету — и Бродский, у которого там появилось пять вполне советских стихо-творений, и Кушнер, и Нонна Слепакова, которую вызывали в ГБ многажды и печатали крайне неохотно. В ленинградском номере в самом деле было что-то такое недопустимое, неправильное: вот, казалось бы, вполне нормальные с советской точки зрения стихи Глеба Горбовского, не какие-нибудь «Фонарики ночные», а обычные пролетарские стихи.

Жадно спал,
Пожирая сон,
Кровожадно спал,
Точно грыз...
Часто вздрагивал,
Как вагон,
Завывал самолетом вниз.
И не сон в него —
Сам он в сон
По-пластунски полз,
Танком пер!
...Чтобы встретить утро
В упор, —
Даже спящий —
Работал он.

Но в том-то и крамола, что пролетарское здесь — синоним загнанного, угнетенного, безнадежного, отсюда и мрачное название этих стихов — «Вечнорабочий».

Что хорошего-то? И Уфлянд — не придерешься, а ясно, что голос у него совершенно не наш:

Любимая скончалась незаметно.
Лежала горестная, тихая.
Болела.
Ах! лучше б умерла Елизавета —
Бельгийская старушка-королева.

Бабуся мне не сделала худого,
Но также и не сделала добра.
Мне с нею было б даже неудобно
Под ручку выйти со двора.
Тем более на танцы, на каток.
Морщинистая, седенькая, хроменькая.
Ее бы сразу свел с ума поток
Прохожих у кинотеатра «Хроника».
А в королевской форменной скуфейке,
В фамильных старомодных украшениях,
От пирожка за сорок три копейки
Старушка б отказалась с отвращением.

Возможно также, что она неграмотна.
И на ногах не туфельки, а пимы.

Ах! Все-таки какая это драма:
Нечаянная смерть любимой!

Или вот, еще откровеннее:

ПОСЛЕ СИМФОНИЧЕСКОГО КОНЦЕРТА

Я вылеплен не из такого теста,
Чтоб понимать мелодию без текста.

Почем узнаю без канвы словесной я:
Враждебная она
Или советская?

А песню
Я люблю:
Текст и мелодию.
Она ведь элемент понятья «Родина».
Как дом, дорога, солнца жар.
И в музыке она главнейший жанр.

Знай я хотя бы две хороших песни,
Певцом бы сделался уже сегодня я.
Но это неосуществимо,
Если
Стараются писать одни симфонии.

Немудрено, что Уфлянду — самому талантливому из круга молодых ленинградских авангардистов — путь в литературу был закрыт накрепко, знали его единицы. Такова была судьба большинства авторов «Синтаксиса», потому что быть политически «не нашим» — это еще полбеды. А вот эстетически «не нашим» — это уже заявка на другой человеческий тип, и потому наказуемо; и Гинзбург начинал небось с поэтического альманаха, а потом составил книгу материалов по делу Синявского и Даниэля, после чего пришлось уже составлять книгу по процессу Гинзбурга–Галанскова. И Галансков был всего лишь поэтом, а умер в лагере в 33 года за политику. Словом, поэзия в 1959–1960 годах была куда более рискованным и недозволенным делом, чем прямые недовольства; и в «Синтаксисе» было больше свободы, чем в любых антисоветских кружках.

А все потому, что тогдашняя интеллигенция верила в свободу, доверяла ей. Это и есть самая недопустимая крамола.

Нынешняя ни во что не верит, и хотя к услугам ее весь интернет — в стихах ее совершенно нет кислорода, того запретного и необходимого элемента, без которого литературы не бывает.

Гинзбургу впоследствии вернули архив, он передал его в общество «Мемориал». А сам Гинзбург в 1979 году, во время третьего своего срока, был обменян на советских разведчиков и выслан в США. Уехал в Париж по приглашению «Русской мысли», где умер в 2002 году и лежит теперь на кладбище Пер-Лашез рядом с другими свободными людьми вроде Оскара Уайльда.

Туда им и дорога, отщепенцам. Как написала та же Слепакова: «От огромного младенца непостижно рождены, мы — два взрослых отщепенца, щепки, мы лететь должны, потому что наше зренье прорывает пелену, и внушает подозренье, и вменяется в вину».

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.

Топ 6

Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera