Должен ли автор книги любить своих героев? Странный вопрос! Конечно, не должен. Он вообще никому ничего не должен. Например, любил ли Зощенко всех этих коммунальных бедолаг в калошах? А как насчет Чехова, он ведь хоть и человеколюбец, но порядочный таки циник? О Льве Николаевиче Толстом подобных вопросов и вовсе лучше не задавать: иногда кажется, что он специально карает своих персонажей не только несчастьем, но и стыдом, причем не всегда понятно, за что.

Несмотря, однако, на сомнительность постановки вопроса, я недавно поняла, что именно мешает мне читать некоторых авторов вполне добротной современной русской прозы: они своих героев часто не то что не любят, а прямо презирают.

Качество это свойственно, кажется, большинству российских писателей старше сорока пяти.

Это проявляется во всем, от микро- до макроуровня.

Например, открыв роман Славниковой «Прыжок в длину», в первых же абзацах текста мы видим физрука («водянистые глаза-пузыри»), физика «с неодинаковыми ломаными бровями и большим кадыком, похожим на древесный гриб: из тех неспортивных людей, что физиологически боятся летящего мяча», его мать («важная, слегка оскаленная мумия») и тренера («большой, покатый, с коричневой печеной лысиной и черной шерстью на груди, где запутался, будто комар, мелкий православный крест»).

Поздний Водолазкин своего майора Чистова, может, и любит (за что именно, отдельный вопрос), а вот второстепенных и третьестепенных (свидетельницу Жанну, гастарбайтеров «Лёлека и Болека») явно числит по декоративному ведомству. Персонажи слишком часто становятся прикладной иллюстрацией идей или подставкой для сюжета.

Отвращением к материалу пропитаны и многие книги Романа Сенчина. Семейство Елтышевых, например, неприятно от начала до конца. («Высокий, крепкий, с волосатой грудью молодой мужчина, а глаза детские, насупленного ребенка».) Не спасает никакая обстоятельность и социальная достоверность: они просто противны и автору, и читателям. Чувство это сквозит при каждом повороте сюжета, в каждой подробности, в каждом мелком и крупном бедствии, которым Сенчин их подвергает, и в каждой их реакции. Мотивация у Сенчина, конечно, самая благородная: он хочет проявить, выразить и раскрыть важную истину, которая заключается в том, что человек — существо в целом подлое и неумытое.

Та же история, кажется, приключилась и с Глуховским* в «Регистрации». Перед нами текст, заявленная цель которого — жизнеописание плохих поступков не очень хороших людей в отвратительных обстоятельствах. Многие оправдывают презрение автора тем, что, дескать, неча на зеркало пенять, коли рожа крива.

Но, на мой взгляд, проблема все-таки не только в оригинале, но и в отражении. Татьяна, Виталя, Кристинка неприятны не потому, что они живые и узнаваемые, а именно потому, что автор специально создал их уродливыми куклами. Кстати, в те моменты, когда герой действительно оживает в своих диалогах или поступках (такое происходит чаще всего с Ульяной, иногда с Сашей), он вдруг становится читателю ближе.

Иной коленкор у Сергея Шаргунова: ему кажется, видимо, что неаппетитные сравнения, эпитеты и ассоциации делают его тонким наблюдателем («выглядела она по-дюймовочьи юно… только подсыхала, черты ее заострялись…», «брат, голоногий худыш… в белых трусиках с показной ловкостью заправляет постель», «целомудренная железная курносая блондинка, но не миниатюрная, а полная, щекастая»).

В отличие от Сенчина и Глуховского, ничего принципиально дурного Шаргунов о человечестве сказать не имеет: скорее, ему важно властвовать над своими героями. Раз я автор, то, значит, любого из них могу сделать, ради пущей выразительности, нарочито характерным.

«Что же делать, если в жизни они такие?» Такие или не такие — вопрос не литературный, а более общий, гуманитарный, а значит — субъективный. Вернемся к классикам: Толстой, конечно, свысока взирает на людскую возню, но ему не удается избавиться от личных отношений с персонажами: кого-то из них он любит, с кем-то мучается, а кого-то страстно ненавидит, и это заметно.

Зощенко настолько входил в роль «своего парня», что читатели всерьез считали автора одним из его героев.

Кстати, среди российских писателей, родившихся позже, презрение к персонажам встречается реже. Думаю, дело в том, что тридцатилетние повзрослели в эпоху, когда нравы в целом начали смягчаться, а обычаи — меняться. Что раньше казалось нормальным уровнем сарказма или жесткости, стало ощущаться как неуместное и токсичное. Минимальные эмпатия и такт вошли в круг требований при общении — и автоматически были привнесены на уровень письма. Это не значит, конечно, что возраст, опыт или эпоха, в которую писателю привелось жить, — помеха писательскому состраданию и пониманию. Но чтобы встать выше общественного уровня, нужно его отрефлексировать. Для этого необходим талант, который, я верю, объединяет в себе писательское и человеческое. Алексиевич и Петрушевская, каждая по-своему, умеют сделать героя живым и заставить читателя понимать, а не только ужасаться.

А это заставляет сочувствовать, в точном смысле этого слова, то есть — проявлять способность обнаружить в себе нечто общее с реакциями и чувствами героя. И даже относясь к нему безжалостно — всё же ощущать родство. Если же герои автору абсолютно чужды, то такой взгляд неизбежно упрощает картину. Попытка не удалась. Не выполнена та самая задача, ради которой автор берется за перо: показать, каким бывает человек, ведь без эмпатии получаются не люди, а людишки.

Ксения Букша

* Минюст РФ считает «иноагентом».