Однажды ГПУ пришло к Эзопу
И взяло старика за жопу.
А вывод ясен:
Не надо басен!

Разговор об эзоповом языке в современной русской прозе кажется надоевшим и токсичным. Можно долго и увлеченно, но бесплодно спорить о том, что важнее: сказать правду «всеми буквами» или сказать хоть что-то (но полной правды вслух не произносить). Иными словами, возможна ли приличная публичная жизнь в пределах границ страны или же писать что-то хорошее можно только в стол либо сидя в эмиграции. Этот вопрос, как и многие другие, — псевдоэтический: смелости можно требовать только от себя самого, но не от других.

К тому же и территория условной безопасности постоянно сужается. На днях Роскомнадзор запретил романы «Двести третий день зимы» и «Весна воды» писательницы Ольги Птицевой. В этих романах прямого говорения не было, мир в них конструировался по эзоповым законам. Но в нашем климате безопасных литературных стратегий нет:

Гораздо интереснее поговорить о том, что происходит внутри текста, когда авторы пользуются эзоповым языком, и зачем он на самом деле нужен.

Эзопов язык рождается не только из обстоятельств. Он возникает не только потому, что «цензура, садиться не хочется, а ехать некуда», «хочется печататься» или «кто-то должен хотя бы пытаться». У каждого литературного приема есть литературные причины, и эзопов язык не исключение. Он делает со смыслами нечто важное, без чего автор не может обойтись.

Любое непрямое говорение — это метафора. Мы объясняем одно через другое, привнося «другим» в «одно» дополнительные краски. Ученики психолога Милтона Эриксона написали целую книгу о том, как учитель использовал метафоры в психотерапии. Терапевтический язык, как и любой язык чувств, метафоричен. Чего стоит один только животный мир: в метафорической реальности мы можем показать зубы и расправить крылья, закуклиться и воспарить, уподобить неприятного человека жабе, свинье или бледной моли. Смыслы обогащаются оттенками, но при этом и обобщаются, «остраняются». Если сравнить происходящее с картинкой, которую мы велели нарисовать искусственному интеллекту, то развитая метафоризация превращает бытовую зарисовку или фотографию в картину, где выделено самое главное, подчеркнуты тени, настроены градиенты цветов. Отдельный факт становится, во-первых, арт-объектом, а во-вторых — частным случаем чего-то большего.

Обильные метафоры повышают не только чувственную узнаваемость картинки, но и ее вписанность в культуру, литературность. Ситуация сразу становится родственной предыдущим ситуациям, которые описывались с помощью аналогичных метафор. Это окультуривание событий, картинок и героев играет в современной литературе ту же роль, что и метафоры в терапии: поиск знакомых паттернов. Мозг человека вообще любит видеть в окружающем мире похожее, а непохожее не замечать. Идея о том, что предыдущий тиран похож на нынешнего, скорее соблазнительно-уютна, чем верна. Развитая метафоризация эзопова языка создает иллюзию: «мы знаем, как об этом рассказать, и примерно представляем, чем кончится». Если ты бессилен и зависим, как Эзоп, аналогии не только помогают высказаться, но и утешают. Всё уже было, об этом мы писали, история движется по кругу, люди всегда одинаковы, лев — царь зверей. Можно назначить окружающим субъектам и объектам привычные роли и ожидать, что и дальше сюжет будет развиваться в соответствии с метафорической логикой.

Проблема в том, что реальность не имеет никакого сюжета. Тем более такого, который учитывал бы мотивы и линии предыдущих серий. Точнее, мотивы и линии могут повторяться, но неожиданно: они берутся не оттуда, куда мы смотрим в поисках метафоры. Увлеченно конструируя правдоподобную и узнаваемую «эзопову» реальность, в которую можно перенести, как в модель, свойства окружающей жестокости или героизма, писатель считает, что он занимается глубоким исследованием мира. Но чтобы познавать что-то, надо это что-то сначала заново разглядеть. Не искать узнаваемых связей и сходств, а вглядеться в множество мелких индивидуальных черт, в физиономию настоящего времени — свирепого и незнакомого, с открытым финалом.

Когда язык реальности, кадры реальности, моменты реальности рассматриваешь по отдельности, пристально, могут приходить в голову и метафоры. Но это будут метафоры совершенно иные. Они будут не укреплять аналогии, а ставить их с ног на голову. Отличия иногда становятся важнее сходств и помогают увидеть другие, неожиданные параллели и аналогии. Вот, например,

Мы эти рожки привыкли не замечать, а писатель заметил и ткнул пальцем.

Всякий раз, когда Эзоп опирается на архетипы, мифологию, историю или литературу, он не выходит за пределы изведанного мира. Иное дело, когда он находит вокруг приметы, «иконки», за которыми стоит определенная программа: квадратный ключ, которым запирают двери в психушках; унитаз, пронесенный сквозь кордоны мародером. Лучшая метафора поднимается до мема и таким образом протаскивает частички правды сквозь сито цензуры, не скрывая прямой разговор за непрямым, а говоря о больших вещах через малые.

Насколько безопасным или узнаваемым будет такой разговор — вопрос, как мы уже поняли, второстепенный.

Ксения Букша