…Удивительней всего законы были.
Уголовный кодекс
брали в руки осторожно,
потому что при нажиме
брызгал кровью.
На его страницах смерть
Встречалась
много чаще, чем в балладах…
Борис Слуцкий. «Странности». 1969

В УК 1926 года насчитывалось 35 статей, предусматривающих в качестве наказания смертную казнь. Практически эти статьи охватывали все стороны жизни советского человека, каждая из них применялась расширительно, «по аналогии», произвольно, в зависимости от сиюминутной потребности в репрессиях или настроения следователя. Применяли статьи, как правило, люди безграмотные, но при этом своекорыстные и жестокие. Хотя попадались и интеллектуалы.

В первых строках Кодекса значилось: «Общественно-опасным признается всякое действие или бездействие, направленное против Советского строя или нарушающее правопорядок, установленный Рабоче-Крестьянской властью на переходный к коммунистическому строю период времени».

Это было особенно удобно — «назначить» общественно-опасным «всякое действие или бездействие», лишь бы оно было «против». Так и поступали.

Капот Левензона

Еще в мае 1922 года в письме наркому Курскому Ленин потребовал узаконить террор, и так раздольно гулявший по огромной стране безо всякого закона. Ленин писал: «В дополнение к нашей беседе посылаю Вам набросок дополнительного параграфа Уголовного кодекса… открыто выставить принципиальное и политически правдивое (а не только юридически-узкое) положение, мотивирующее суть и оправдание террора, его необходимость, его пределы. Суд должен не устранить террор; обещать это было бы самообманом или обманом, а обосновать и узаконить его принципиально, ясно, без фальши и без прикрас».

Через четыре года, в новом Кодексе, ясности поубавилось: террор, конечно же, узаконен был, но не «принципиально», а с фальшью и прикрасами.

Огромный специалист по практическому применению кодексов, писатель Варлам Шаламов делится на себе проверенным наблюдением: «Кроме пятьдесят восьмой статьи, большое количество заключенных было осуждено по особой статье — сто девяносто второй. Эта сто девяносто вторая статья, вовсе не замеченная в мирное время, пышным цветом расцвела с первым выстрелом пушек, с первым разрывом бомб и стрельбой автоматов. Сто девяносто вторая статья в это время поспешно обрастала, как и всякая порядочная статья в такой ситуации, дополнениями, примечаниями, пунктами и параграфами. Появились мгновенно сто девяносто вторая «а», «б», «в», «г», «д» — пока не был исчерпан весь алфавит. Каждая буква этого грозного алфавита обросла частями и параграфами. Так — сто девяносто вторая «а», часть первая, параграф второй. Каждый параграф оброс примечаниями, и скромная с виду сто девяносто вторая статья раздулась, как паук, и напоминала дремучий лес своим чертежом.

Никакой параграф, часть, пункт, буква не карал менее пятнадцати лет и не освобождал от работы. Работа — это главное, о чем заботились законодатели».

В Кодексе же 1926 года 192-я статья выглядела так: «Нарушение обязательных постановлений местных органов власти, издаваемых ими в пределах установленной законом компетенции, а равно постановлений, приказов и инструкций отдельных ведомств, издаваемых по уполномочиям законодательных органов, если в них специально оговорено право на установление административных взысканий предупреждение или исправительно-трудовые работы на срок до одного месяца или штраф до ста рублей, налагаемые в административном порядке».

Вроде бы совершенно безобидная статья — 192-я! Что уж говорить о 58-й.

Вопрос о количестве возможных жертв был вопросом не морали («морально всё, что служит делу революции»), а всего лишь цены, которую необходимо заплатить за конкретную цель. Чем выше поставленная цель, тем больше жертв она может потребовать от исполнителей. Ясно, что с этой точки зрения сталинская диктатура и ее методы мало чем отличались от всякой другой.

В начале своей советской карьеры, выступая обвинителем по чисто уголовным делам, Андрей Януарьевич Вышинский «делал себе имя», беспощадно борясь со злоупотреблениями мелких и средних чиновников. Однажды в суде выяснилось, что у подсудимого Левензона самое надежное алиби: в момент, к которому относилась инкриминированная ему дача взятки, он сидел в тюрьме по другому делу. Казалось бы, прокурору здесь в самый раз отказаться от обвинения. Но не таков был Вышинский. По его мнению, если Левензон не имел возможности дать взятку лично, то вполне мог склонить к этому свою жену.

В деле нет ничего, указывающего на переговоры супругов Левензон об этом. Ну и что! «В этом отношении очень характерен эпизод с Боннель, получившей в тюрьму капот. В капоте был карман, в карман вшивается письмо. Письмо получается и идет обратно такой же почтой в другом капоте, который изображает почтовый баул, и переписка осуществляется самым энергичным образом. Очевидно, у Левензона тоже был «капот», был там карман, в который было вшито письмо. При этих условиях подготовка могла идти путем переписки».

Этим остроумным рассуждениям присущ один — впрочем, существенный — недостаток. Ведь из того, что заключенная Боннель вела переписку с помощью капота, отнюдь не следует, что подобную переписку вел и Левензон, ничего общего с Боннель не имевший.

Спустя много лет Вышинский привел свое выступление против Левензона как поучительный пример «применения индукции в практике советского процесса». При этом он умолчал, что в 1924 году суд пренебрег этой мудреной «индукцией», оправдал Левензона, признав его невиновным. Но кто обращает внимание на подобные мелочи…

Вообще-то Вышинский тогда старался придерживаться традиционных норм и этики судебного красноречия, но только на политических процессах он распоясался, превратился в хама и демагога, употреблял в адрес подсудимых выражения типа «проклятая помесь лисицы и свиньи», «обер-вредитель» и другие. На всякого рода кодексы при этом внимания обращалось всё меньше и меньше, особенно на Уголовно-процессуальный.

Например, маршал Тухачевский был арестован без санкции прокурора, или санкция на арест кандидата в члены Политбюро наркома земледелия Эйхе была оформлена задним числом через несколько месяцев после ареста.

Край далекий, но нашенский

Пишет исследователь сталинских репрессий в Сибири Сергей Папков.

«16 октября 1925 г. по постановлению ЦИК СССР Сибирь была объявлена «районом неблагополучным по бандитизму». Как сообщала краевая прокуратура, «в отдельных углах Сибири бандитские шайки представляли собой единственную грозную власть», необузданность которой наносила серьезный урон крестьянскому населению. Для эффективной борьбы с этим злом у властей не оказалось необходимых правовых ресурсов: из-за режима экономии милиция имела малочисленный аппарат и слабое материальное оснащение, прокуратура и судебная система были неразвиты. В этих условиях основную ставку в защите закона и общественного порядка режим вновь сделал на вооруженные отряды спецслужб и внесудебные преследования.

Полпредство ОГПУ Сибирского края получило право создать тройку для вынесения вердиктов по делам о бандитизме. Тройка выносила вердикты небольшим группам уголовных преступников по 5–6 человек (иногда до 15–20, но каждому персонально) на основании ст. 76, ч. II УК РСФСР. Использовались несколько видов санкций: расстрел, изоляция в концлагерь на срок два или три года и высылка на те же два-три года в Тарский округ, Туруханский или Нарымский край. К февралю 1926 г. общее число осужденных тройкой составило 1605 человек, из них 752 были приговорены к высшей мере.

К концу 1926 г. вместо первоначальной тройки приговоры уголовным преступникам выносились уже от имени одного лица — «особо уполномоченного ОГПУ по Сибири» Заковского, заверенные подписью прокурора. А протоколы тройки стали именоваться «постановлением особо уполномоченного. Такое упрощение в делопроизводстве свидетельствует, что в операции по борьбе с бандитизмом не придавалось особого значения формальным процедурам», — пишет Папков.

Потом началась коллективизация. В феврале 1930-го сибирские руководители Сырцов и Эйхе телеграфировали Сталину:

Через две недели — новая сводка: «Арестовано около 1 400 человек. Процессы по 107-й продолжаются, привлекаем держателей и кулаков, не придерживаясь нормы письма ЦК…»

Приведу и эту самую 107-ю статью. «Скупка и перепродажа частными лицами в целях наживы (спекуляция) продуктов сельского хозяйства и предметов массового потребления — лишение свободы на срок не ниже пяти лет с полной или частичной конфискацией имущества». Ничего вроде особенного.

Член Политбюро ЦК ВКП(б) Лазарь Каганович прибыл в Новосибирск с готовыми рецептами. На заседании Сибкрайкома 27 марта 1930 года по его предложению было решено использовать «общественность» как инструмент постоянного давления на кулаков. Каганович распорядился организовать в «отстающих» районах Сибири судебные процессы над кулаками и установить «систему ударных сел». Метод «общественного воздействия», получивший официальное название «урало-сибирского», стал завершающим этапом разложения деревни. В селе Локоть 10 марта вызвали на бедняцкое собрание нескольких кулаков, поставили их на скамейку и заставили бедняков плевать в глаза кулакам. За отказ плевать бедняков выводили из бедняцкого собрания.

За участие в «обуздании кулаков» Политбюро установило специальное вознаграждение — 25% от реализации кулацкой собственности. После этого процесс насильственного раскрестьянивания и самоликвидации крепких хозяйств стал нарастать как снежный ком.

И Эйхе, и Сырцов были в конце 30-х расстреляны.

Характеристика главных действующих лиц подводит нас к еще одной деликатной особенности состава сталинских администраторов 30-х годов, а именно — национальной. Например, латышская группа представляла собой внушительный слой высокопоставленных руководителей того времени. Как продолжатели известной революционной традиции,

Сибирское управление ОГПУ с 1926 по 1932 год бессменно возглавлял Л. Заковский (Г. Штубис) — ставленник Ягоды и Ежова, совершенно аморальный тип, исполнитель самых грязных сталинских поручений в Сибири, а затем в Белоруссии, Ленинграде и Москве. С 1930 года управлением ОГПУ в Восточной Сибири руководил Я. Зирнис, а в Омской области и Красноярском крае (образованы в 1934 году) — А. Залпетер и Э. Салынь — люди того же сорта, что и Заковский. Все они были расстреляны.

Сам по себе национальный аспект не дает никаких объяснений сталинской политики. Он служит лишь дополнительным свидетельством происхождения террора из революционной идеологии и практики большевизма, той самой идеологии, которая в свое время нашла широкую поддержку у латышских революционеров, как одной из наиболее организованных национальных групп.

Вообще, ни один из партийно-государственных сановников не был сибиряком, местным работником. Все секретари крайкомов и обкомов, председатели крайисполкомов, начальники управлений ОГПУ-НКВД, прокуроры, судьи, начальники лагерей, руководители гигантских строек и остальные ключевые фигуры в местных аппаратах государства и партии присылались по разнарядке из Москвы. Все они были назначенцы, личные представители секретариата ЦК или самого Сталина и отвечали только перед теми, кто их ставил на должность. Таков был порядок, заведенный еще при Ленине, и он продолжал строго соблюдаться десятки лет.

Предельно скромный Крыленко

Кодекс 1926 года составлялся под его непосредственным руководством.

О Крыленко написано очень много хороших слов. «Обаятельный, живой человек. Друг семьи Ленина. Член партии большевиков с декабря 1904 года. Эсперантист. Заслуженный мастер альпинизма. Большой поклонник и любитель шахмат — 14 лет был председателем Всесоюзной шахматной секции.

Высокая принципиальность, требовательность к себе и другим сочетались в Н.В. Крыленко с огромной человеческой теплотой, отзывчивостью.

Такие люди, как Н.В. Крыленко, всегда впереди. В них мы узнаем тот счастливый сплав советского образа жизни, характера, который складывается сегодня, ту гармоническую личность будущего, к которой нам идти, подниматься не одно десятилетие».

Так написал о нем генерал В.Е. Васильев, который сам был осужден по «сталинскому списку» от 12 сентября 1938 года, отнесен к 1-й категории (подлежащих расстрелу), однако ему небывало повезло: в последнюю минуту расстрел был заменен на 15 лет ИТЛ с конфискацией имущества.

В начале Великой Отечественной войны Васильев продолжал находиться в заключении. Но определением Военной коллегии Верховного Суда СССР от 25 сентября 1943 года Василий Ефимович был оправдан и освобожден из-под стражи, восстановлен в кадрах РККА и затем направлен на фронт. Комдив Васильев был неоднократно награжден, 6 раз персонально упомянут в благодарственных приказах Верховного Главнокомандующего. Участник Парада Победы. Написал бодрую книжку о Крыленко «И дух наш молод», изданную «Воениздатом» в 1981 году…

Однако в истории советского права нарком юстиции заслужил много меньше слов благодарности от потомков.

В 1918–1922 годах — председатель Верховного трибунала при ВЦИК, затем — прокурор РСФСР и СССР. Сохранились его слова, произнесенные в 1922 году в качестве государственного обвинителя на «процессе эсеров», обвинявшихся в убийстве Володарского и покушении на Ленина: «Если бы у нас была хоть на одну секунду гарантия того, что эти лица в будущем не будут опасны и что республика гарантирована от дальнейших преступлений с их стороны, мы сказали бы им: «Иди и впредь не греши».

В 1928 году была «раскрыта» некая «вредительская организация» из числа советских и иностранных инженеров, которые, «по указанию из Парижа», решили бороться с большевиками, взрывая и уничтожая шахты Донбасса. На скамье подсудимых по «Шахтинскому делу» оказались 53 человека: такого количества ни до, ни после не собирал за один раз ни один судебный процесс. Весь смысл его состоял в максимально широкой публичности, поэтому местом действия определили бывшее Московское Дворянское собрание — Колонный зал Дома союзов.

Всё внимание суд сосредоточил не на анализе доказательств (которых попросту не было), а на том, чтобы добиться от подсудимых подтверждения признаний ими своей вины, содержавшихся в протоколах предварительного следствия.

Гособвинитель Крыленко прилюдно глумился над жертвами, тогда как председательствующий в суде Вышинский, напротив, дожимал их логикой, облеченной в форму изысканной корректности. Воспоминания очевидцев рисуют нам прелюбопытнейшие психологические портреты двух столпов советской юриспруденции того времени. Тогда как Крыленко предстает под пером мемуаристов в облике бесчувственного грубияна, едва ли не хама, о Вышинском вспоминают если не с теплотой, то во всяком случае с уважением, признавая за ним такие качества, как вежливость и отзывчивость.

Пройдет несколько лет, и они поменяются местами: о Крыленко будут вспоминать как о безвольном и беспомощном человеке, словно ожидающем ежеминутного удара из-за угла, а Вышинский предстанет во всей своей силе и неуязвимости.

В 1938 году на первой сессии Верховного Совета СССР 1-го созыва Н.В. Крыленко подвергся критике, формально — за то, что тратит слишком много времени на альпинизм, «когда другие работают». Через несколько дней он был арестован, ему предъявили обвинения в создании в органах юстиции вредительской организации и подрывной деятельности, в вербовке во вредительскую организацию 30 человек.

Приспособленец Вышинский

В самом конце 1991 года в главном российском издательстве (недавнем «Политиздате») в бумажном переплете вышла замечательная книжка «Инквизитор. Сталинский прокурор Вышинский». Среди ее авторов полтора десятка ведущих публицистов, правоведов, дипломатов. К сожалению, авторы обозначены только фамилиями с одним инициалом, так что приходится самому догадываться, что, скажем, «А. Громыко» — многолетний министр иностранных дел СССР, а «А. Венгеров» — профессор, председатель Судебной палаты по информационным спорам (закрытой президентским указом в 2000 году, ибо, оказалось, что спорить уже тогда было не о чем).

Вышинский, конечно, — человек удивительной судьбы. Активный меньшевик. Арестовывался царским правительством, сидел в бакинской тюрьме… Но мало ли кто где сидел, а Андрей Януарьевич попал в одну камеру со Сталиным и даже подружился с ним, делил свои продуктовые передачи, хоть, говорят, и горячо спорил с Кобой по теоретическим вопросам. Но, когда встретились в 20-х, ни разу (ни разу!) не попробовал обратиться к нему на «ты».

Конечно, такая тактичность не могла не понравиться. Так что в 1931 году, когда затеяли суд над бывшими меньшевиками, Вышинскому места среди обвиняемых не нашлось. Наверное, изощренное коварство вождя могло бы подсказать ему впечатляющую мизансцену: с трибуны обвинителя (он ведь уже был прокурором) вчерашний меньшевик клеймит вчерашних же меньшевиков! Вчерашних, ибо все подсудимые давно отошли от политической деятельности, работая скромными экономистами в разных советских учреждениях.

Правда, пять лет спустя этот несостоявшийся фарс все же был разыгран. На одном из «московских процессов» Вышинский патетически восклицал: «Известно, что меньшевики и эсеры, эти злейшие враги социализма, всегда прикрывались именем социализма. Но ведь это им не мешало валяться в ногах у буржуазии, у помещиков, у белых генералов… Мы помним, как меньшевики в петлюровской Раде призвали на Украину войска Вильгельма II, как они торговали свободой и честью украинского народа; как меньшевистское правительство Ноя Жордания верой и правдой служило иностранным интервентам!.. Всем известно, что не было и нет более последовательных и более жестоких, озверелых врагов социализма, чем меньшевики и эсеры».

«К преданным, но знающим прошлое, — писал Троцкий, — Сталин относился, пожалуй, с большей враждою, с большей неприязнью, чем к открытым врагам.

Могучим трамплином для карьеры Вышинского стало «дело Промпартии». Процесс сопровождался шумной, почти истерической пропагандистской кампанией. Ее апофеозом было выступление в печати сына одного из подсудимых, инженера Всесоюзного текстильного синдиката Ситнина, требовавшего для своего отца смертной казни.

Все подсудимые сознались в предъявленных им обвинениях. Однако итог процесса был неожиданным: все пять смертных приговора были отменены. ЦИК (конечно, не без участия вождя) помиловал осужденных, заменив расстрел десятилетним тюремным заключением. Глава заговора специалистов профессор Рамзин продолжал и под арестом свою научную деятельность. В самый разгар массового террора, зимой 1936 года, он был полностью амнистирован и даже награжден за научные заслуги. Много позже открылась страшная тайна: выдающийся ученый просто-напросто согласился сыграть предписанную роль в кровавом спектакле ОГПУ.

После процесса Андрей Януарьевич был назначен прокурором РСФСР. Десятью днями позже к новому назначению прибавилось еще одно: он стал по совместительству заместителем наркома юстиции РСФСР. Взлет огромный, но радость возвращения в лоно юриспруденции, причем на таких высоких ролях, омрачалась одним обстоятельством: наркомом юстиции был назначен Крыленко. Теперь Вышинскому предстояло снова доказывать, кто из них подлинный большевик и верный ученик товарища Сталина.

Когда Сталин произнес очередную историческую речь, Вышинский тут же откликнулся на нее статьей «Речь товарища Сталина и задачи органов юстиции». Имя вождя в статье встречалось 69 раз и было набрано жирным типографским шрифтом.

Но Сталин ни разу (!) не впустил Вышинского ни в семейный, ни в дружеский круг.

Пишет А. Борисов (полагаю, что под этим псевдонимом скрывался Александр Борисович Борин, «Литературная газета»):

«Открытый судебный процесс по делу «антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского центра» прошел в августе 1936 года. По случаю этого события состоялся митинг сотрудников Наркомата юстиции и Прокуратуры РСФСР. На нем была принята резолюция, лейтмотив которой громовым эхом прокатился по всей стране: «Враг должен быть уничтожен!» Обратим внимание: речь идет отнюдь не о невежественной в правовом отношении безликой толпе массовых митингов, понятия не имеющей о презумпции невиновности и других принципах цивилизованного правосудия».

В начале августа 1936 года предварительное следствие по делу было закончено, и Вышинский по согласованию с Ягодой представил Сталину первый вариант обвинительного заключения. В архиве сохранился текст этого документа с собственноручными поправками генсека. Все они усиливают обвинение, расширяют круг обвиняемых, подчеркивают их зарубежные связи. Именно Сталин поставил в обвинительном заключении последнюю точку.

Один из основных вопросов повестки дня печально знаменитого февральско-мартовского (1937 г.) Пленума ЦК ВКП(б) был сформулирован в выражениях, более подходящих для судебно-следственных материалов, чем для документов политической партии: «Уроки вредительства, диверсий и шпионажа японо-немецко-троцкистских элементов». По этому вопросу с докладами выступили трое — Молотов, Каганович, Ежов.

Молотов сообщил о количестве осужденных по статьям о контрреволюционных преступлениях в аппаратах более чем двух десятков наркоматов. По его словам, к 1 марта 1937 года было осуждено: по Наркомтяжпрому — 585 человек, по Наркомпросу — 228, по Наркомлегпрому — 141, по Наркомзему — 102… С педантичностью профессионального бухгалтера Молотов долго перечислял цифры, называл фамилии, подводил итоги. И завершил свой доклад призывом усилить борьбу с вредительством и другими контрреволюционными преступлениями.

Более осторожный Сталин вносит иной проект: «Исключить из состава кандидатов в члены ЦК ВКП(б) и членов ВКП(б) Бухарина и Рыкова; суду их не предавать, а направить дело Бухарина и Рыкова в НКВД».

Любопытно, что некоторые члены ЦК продолжали требовать крови даже после предложения Сталина. Так, первый секретарь ЦК ВЛКСМ Александр Косарев и командующий войсками Киевского военного округа Иона Якир выступили за первоначальное предложение Ежова — «исключение, суд и расстрел». Знать бы им, что уже отлиты пули, которые вскоре унесут и их жизни…

Вышинский стремился удалить из Кодекса ряд важнейших норм, обеспечивающих гарантии объективности и всесторонности проведения предварительного следствия и вынесения справедливых и обоснованных приговоров. Он выступал вообще против четкой регламентации проведения предварительного расследования, считая, что следователи в своей оперативно-разыскной деятельности не должны быть связаны законом.

И еще один тезис: государству революционной законности адвокатура не нужна. Нужны «защитники», которые в своей работе должны заботиться об интересах этого государства. На процессе Бухарина его защитник Брауде выступил в полном соответствии с требованиями времени.

Но даже такая «защита» казалась опасной. В 1934 году после убийства Кирова было введено упрощенное судопроизводство по делам о террористических организациях, и участие защиты в этих делах уже не предусматривалось. Статья 468 УПК РСФСР (в редакции постановления ВЦИК и СНК от 10 декабря 1934 г.) устанавливала: «дела слушаются без участия сторон», ст. 469 — «кассационного обжалования приговора, как и подачи ходатайств о помиловании, не допускается», ст. 470 — «приговор к высшей мере наказания приводится в исполнение немедленно по вынесении приговора».

…Вышинский умер в 1954 году в должности министра иностранных дел, в Нью-Йорке, во время сессии ООН. Хоронили его на Красной площади, у Кремлевской стены. Всё тогдашнее Политбюро собралось на трибуне Мавзолея.

После осуждения сталинизма Хрущевым текст Уголовного кодекса был значительно изменен. 25 декабря 1958 года были приняты «Основы уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик». В Уголовном кодексе, который начал действовать в РСФСР с 1 января 1961 года, глава «Государственные преступления» содержала статьи с 64-й по 88-ю и делилась на две части: «Особо опасные государственные преступления» (измена Родине, шпионаж, террористический акт) и «Иные государственные преступления» (нарушение национального и расового равноправия, разглашение государственной тайны, бандитизм…).

***

Ленин лежит в Мавзолее. Прах Вышинского — в Кремлевской стене. Оба составляют честь и славу нашей истории, к которой запрещают прикасаться грязными руками.