Всю ночь журналисты присылали нам горячие новости, а мы упаковывали их в полосы, сопровождая скороспелой аналитикой.

Но сейчас я не про наш рабочий угар, а про человека, вышагивавшего по долгу службы мимо наших подвальных окон. Они были плотно зашторены, но время от времени в них возникала световая прогалина, и милиционер предупреждал подпольщиков об опасности. Тогда мы воспринимали его неуставную смелость как естественную — не зря же к Белому дому вышло столько народу — сейчас же я вспоминаю о ней как о сознательном гражданском риске, непредставимом в стране, сокрушенной малодушием. И «страна упущенных возможностей» — это не расхожая фраза, а наказание тем, кто не оправдал риски того смелого мальчика

Ольга Тимофеева

О даме с сумочкой и министре Днепрове

Никто не сомневался, что попытка замшелых пней провалится

Ну да, сейчас полицейские опера заглядывают в редакционные окна совсем с другой целью… А в те времена в окна нашей «Комсомолки» на 6-м этаже комплекса «Правда» смотрели стволы автоматических пушек малого калибра. ГКЧП нас тоже закрыло — вернее, остановило выпуск. Типография получила приказ, и где-то часа за три до подписания номера нам сообщили, что газета не выйдет.

Стали думать, что делать. (Напомню, чтобы не было глупых вопросов: выходить в интернет мы не могли по причине полного тогда отсутствия самого понятия). Решили, что будем выходить телетайпными новостями — у нас были корпункты по всей стране, да и других, как сказали бы сейчас, подписчиков хватало.

Телетайп — не путать с телеграфом. Внешне это все выглядело вот так.

Передавались буковки не лентой, как фильмах про революцию, но похоже. По обычным проводам.

И корреспонденты разбежались по городу. Я оказался у Белого дома, где тогда сидел Верховный совет РСФСР. Ко входу текли кучки российских депутатов с отдельными вкраплениями депутатов союзного значения. Прошли подвыпившей елочкой Юрий Карякин с Юрием Черниченко, поэтесса и фронтовичка Юлия Друнина — с дачи, как была: в резиновых сапогах.

А вокруг здания начала стихийно расти баррикада. Приезжали люди со всей Москвы. Каких типажей только не было! Мне же больше всего запомнилась дама глубоко за 80 в юбке-карандаш и жакетке. Ее оружием была маленькая сумочка приглушенно-розового цвета. Дама подходила к откуда-то возникшей куче кирпичей, клала один в сумочку — так что половина торчала наружу — и не спеша передвигалась в сторону намечающихся укреплений. Кидала кирпич и брела за новым.

Дозвонился, отдиктовался. А мне в ответ: тебя хочет видеть министр образования России Эдуард Днепров. Ну логично, почему меня — мы знакомы, все же работал в отделе школ, а вот зачем, понять не могу.

В здании министерства, что тогда располагалась на Чистых прудах, где теперь какой-то мутный то ли кадастр, то ли реестр, сразу провели к Эдуарду Дмитриевичу. Очень известному тогда педагогу, академику и реформатору образования.

Министр сказал: «Я знаю, что вас запретили печатать. У нас есть свои типографские мощности. Да, небольшие, но какой-то тираж потянут».

Тогда мне это показалось естественным, как и беготня наших редакционных стажеров с листовками, которые мне выдал Павел Вощанов в Белом доме. Естественным казалось создание объединенной «Общей газеты», работа журналистов закрытых путчистами изданий, дама с розовой сумочкой, другие люди у Белого дома, фото Ростроповича с автоматом, Хазбулатов, евший ночью из банки какую-то кильку, Друнина, вспомнившая, что она военно-полевая медсестра, отсыпавшиеся на диванах мозги нации — Корякин и Черниченко, сотрудники милиции, охранявшие депутатов и никуда не ушедшие… Всё это казалось естественным и не вызывало никаких сомнений, что путч замшелых партийных пней провалится, а дальше — дальше будет трудное, но будущее.

Да, тот путч провалился раньше, чем мы успели договориться о выходе газеты в типографии Минобра.

В остальном я ошибся.

Сергей Соколов

Заговорщики спасали урожай

Девятнадцатого августа 35 лет назад рано утром меня разбудил телефонный звонок: «Вставай, переворот»

Те дни лично для меня обернулись двумя очень важными открытиями. Открытие первое: они не прошли. Второе: я перестал быть прежним. Потому что я слышал, как женщины кричали у Белого дома: «Мужики! Держитесь!» А мужики тем временем строились повзводно, как московское ополчение в 41-м году: строгие лица, сжатые губы и усталые глаза. У кого бы возникла мысль назвать этот народ быдлом?

Солдаты таяли, как стеариновые свечи. А ведь тогда заговорщики ввели в Москву бронетанковую и мотострелковую дивизии, четыре десантных полка и бригаду спецназа. И объяснили зачем: для спасения урожая.

Нам лгали под Петра Ильича Чайковского, но мы, к их удивлению, оказались менее доверчивыми, чем прежде. Дома я накручивал диск телефона, звонил друзьям в редакциях и узнавал, что по Ленинградке идут танки, а по Рязанке — десантники, что самолеты в Кубинке садятся каждый час…

Поздно ночью позвонил знакомый журналист из Праги, сказал: «Слушай» — и врубил магнитофонную запись. И я слушал сквозь стук собственного сердца, как скандируют 50 тысяч на Староместской площади: «Русские, мы с вами! Русские, мы с вами!» Люди пришли в центр Праги, чтобы вспомнить годовщину «братской» оккупации Чехословакии (19 августа 1968 года), а «попали» на путч в Москве (19 августа 1991-го).

Вечером 20 августа я подошел к оцеплению на Манежной площади и сказал совсем юному солдатику: «Не стреляй». Он ответил: «Как же я буду в вас стрелять, вы же пожилой человек» (а было мне тогда, смешно сказать, 35 лет).

Утром 21 августа, когда, как мне объяснили позже, всё было ясно, хотя лично мне не было ясно ничего, мы уходили к Белому дому, и моя не верящая в Бога мама крестила наши спины. У стен отчаявшейся демократии люди-муравьи тащили сквозь толпу носилки, и в эти носилки такие же муравьи складывали молоко, хлеб, яблоки для защитников Белого дома.

В полдень меня ждали в парткоме ТАСС (я тогда работал корреспондентом агентства в Чехословакии, а в Москве был в отпуске). На подходе увидел, как от здания на Тверском бульваре уходили БТРы, проторчавшие здесь двое суток.

Секретарь парткома вынул из сейфа две странички, плотно заполненные с обеих сторон машинописным текстом через один интервал: «Это анонимки на тебя, мне они не нужны, и вообще сейчас они никому не нужны». Анонимки (копия — в Комитет партийного контроля при ЦК КПСС) пролежали в сейфе 6 лет. В большом кабинете вдоль стен стояли коробки, будто его хозяин готовился к эвакуации. Упреждая мой вопрос, секретарь сказал: «С партбилетом можешь поступить, как сочтешь нужным».

Партия рушилась на глазах, легко и безболезненно.

Одним из первых «путчевых» решений (Постановление № 2) ГКЧП запретил выход 11 демократических московских изданий. Главные редакторы этих изданий утром 20 августа собрались на Пушкинской площади — в кабинете главреда «Московских новостей» Егора Яковлева. Сам Яковлев пришел навстречу с готовым предложением — выпускать газету общими силами журналистов опальных газет.

За пару часов до этого Владимир Яковлев (учредитель и владелец издательского дома «Коммерсантъ») приехал к отцу позавтракать и прямо на отцовской кухне предложил издавать объединенную газету, которая могла бы противостоять ГКЧП.

11 главных идею поддержали. Единственной небольшой заминкой было название будущего антипутчистского органа. Кто-то бросил: «Общее дело». «Общее» понравилось, «дело» — нет. И тут же Егор предложил: «Общая газета». Единственный ее номер вышел 21 августа 1991 года, но и этого хватило, чтобы войти в историю. Такие тогда стояли дни.

К сведению: «Общая газета» распространялась бесплатно, но пользовалась таким спросом, что предприимчивые москвичи продавали ее по три рубля за экземпляр.

Виталий Ярошевский

Когда с истории стряхнули пыль

Летом 1991 года архивы были открыты, но все самое интересное творилось прямо под окнами

Это было странное, невероятное, смешное и счастливое лето.

Странное, потому что с самого его начала всё крутилось и неслось с неимоверной скоростью. Я вместе с группой таких же молодых историков, рекрутированных за пару лет до этого с истфака в Институт марксизма-ленинизма (да-да!), не поднимая головы, готовила к публикации документы, только-только извлеченные на свет божий из архивов начала двадцатого века. Ранее давно никем не виденные и никогда не публиковавшиеся документы: рукописи Ленина и Бухарина, Троцкого и Сталина, Каменева и Зиновьева, многочисленные переписки всех со всеми (поверьте мне на слово, они тогда все друг другу много и бесконечно писали), заявление сорока шести и группа Рютина, закрытые документы пленумов и снова письма и заявления. А еще вдова Бухарина, за которой надо записать всё, что она помнит и что предпочла не включать до этого в воспоминания. И «Уроки Октября» того же Троцкого, которые надо срочно готовить к их первой публикации.

И еще куча всего важного, открывающего людям страницы истории, про которые еще вчера было принято говорить шепотом или не говорить вовсе. Мы все буквально жили в архивах и в свои кабинеты в историческом коминтерновском здании на улице Вильгельма Пика прибегали только для того, чтобы стремительно напечатать найденное, описать, сделать комментарии, сноски и именные указатели, обсудить между собой («о, что я сегодня откопала!») и снова мчаться назад к своим драгоценным пыльным папкам, чтобы снова копать-копать-копать…

А еще мы обсуждали то, что в воздухе явно висит напряжение. И ожидание чего-то, что трудно передать словами. Того, о чем мы только что своими глазами читали в документах семнадцатого года, потом девятнадцатого, двадцать третьего и далее, далее, пока оно не уперлось в стену «никаких дискуссий». И тогда на наших глазах переворачивалась история, и прямо сейчас рядом с нами она пыталась сделать то же самое. И у нас, двадцатилетних, ответы на не отвеченные вопросы про текущий день находились там, в документах далеких лет.

Именно тогда я нашла дневниковое описание страшного поезда, на который без суда и следствия грузили противников новой власти, случайным образом схваченных тут и там ни за что, чтобы отправить их в никуда. Потом этот поезд месяцами кружил по Сибири, и никто не знал, что с ним делать. Да и о том, кто и почему находится в этом поезде, никто особо не знал.

А потом мне в руки свалились (буквально свалились!) неопубликованные письма Кропоткина Ленину, в которых он жестко и аргументированно указывал Ильичу на недопустимость заложничества как метода утверждения новой власти. Так и писал: нельзя насадить что-то светлое и прогрессивное, хватая и кидая в кутузку заложников из числа своих оппонентов. Вот просто нельзя. Стыдно и недостойно. На что Ленин написал в углу самого длинного из таких писем: «Выдать дрова. Отправить в Дмитров». А дальше узнаваемая размашистая подпись.

Невероятным же то лето было потому, что внутри него все казалось, ощущалось возможным. Ну или почти все. Поэтому у меня и не было никаких сомнений, что находки мои надо публиковать. Публиковать так, чтобы их прочитало не полтора человека в специализированном историческом журнале, а как можно больше людей, желательно все. Публиковать потому, что это точно про важное не только тогда, но сейчас, и для того, чтобы они снова не исчезли на десятки лет среди пыльных папок.

А по дороге из архива домой я каждый день неизбежно проходила мимо «Московских новостей», смотрела на стенды с газетой, на то, как люди вокруг них толпятся, как читают внимательно, как обсуждают, спорят. И решила: мне туда надо. Где-то нашла каких-то знакомых, у кого-то попросила телефон, дозвонилась, рассказала, что у меня есть. Встретилась с одним журналистом, с другим, а потом каким-то парадоксальным образом оказалась напротив молодого и энергичного, уже чертовски популярного Юрия Щекочихина, который столь же необъяснимым образом оказался у кого-то в кабинете в тот самый очень мне нужный момент. Он посмотрел на мой набросок текста и документы к нему, сказал «нужно публиковать», кому-то позвонил, с кем-то поговорил, и вот мне уже поставили срок: готовить к середине августа, ближе к двадцатым числам.

Но в двадцатые числа всем стало совсем не до моего текста. Девятнадцатого мы все не отлипали от телевизоров и радиоприемников, перезванивались и вообще всячески метались, потому что по всему городу что-то происходило. И там были наши друзья, наши однокурсники, наши коллеги. Про кабинеты на Вильгельма Пика все наглухо забыли. Коллективно послушали ту самую пресс-конференцию и вопрос юной и бесстрашной Малкиной (привет, Таня!) и решили, что ну вот оно и всё. Да, потом еще все толпились то у троллейбусов, перекрывших улицу тут, то у каких-то куч чего-то наваленного там. То на Тверской, то на набережной, то на Краснопресненской — и так по кругу.

А ночью на двадцать первое сидели у меня на подоконнике, вглядываясь в бронетранспортеры, несущиеся по Садовому, и вздрагивая от выстрелов со стороны Смоленки. Утром рванули туда, к тому туннелю. Обнимали тех, кто тихо плакал, а кто-то обнимал нас. Пожилой женщине пригодился прихваченный из дома валидол. А группе уставших молодых людей на парапете ближе к зданию СЭВа — вода и пусть позавчерашние, но домашние пирожки. Почему-то запомнилось, что в этом море людей на Садовом всё было негромко, приглушенно как-то было и чуть-чуть растерянно. Но так или иначе было понятно, что действительно, теперь вот — всё.

А через день на работе обнаружилось смешное. Пока творилась история, некоторые вовсе не отвлекались на историческое, больше заботясь о сиюминутном, о бренном. Из коридора пропал наш большой, солидный холодильник, в котором обычно мы держали всякое к чаю. На его место кто-то заботливо водрузил крошечный «Морозко». Но мое бабушкино вишневое варенье все равно спер. Из нашего и соседних кабинетов исчезли особо симпатичные экземпляры антикварной мебели, той самой, еще коминтерновской. Зеленая лампа, и не одна. Приставной столик. Кресло и стеллаж времен Радека. На другом этаже тоже исчезли. Впрочем, как и везде. В женском туалете испарились плафоны с ламп, симпатичные такие, как раз вовсе не антикварные, но — всё в дом, всё в дом.

Никто точно не знал, на чьи дачи всё это уехало. Кто-то говорил, что грузовые машины в прошедшие ночи, когда большинство из нас, историков, пыталось быть поближе к истории, просто-таки сновали по институтскому двору туда-сюда. Нельзя сказать, чтобы кто-то особо удивился. Куда неприятней было то, что и из библиотеки исчезло кое-что реально классное. Потом стали растворяться куда-то в неведомую даль отдельные коллеги. А вскоре и весь институт вздрогнул, переименовался раз, переименовался два, приватизировался как-то ловко и тоже, по большому счету, исчез.

Но все равно,

Ну нельзя было бесконечно одной ногой стоять в обветшавших идеях и смыслах, а вторую заносить в будущее. Тем более когда тебе двадцать с небольшим, и ты совершенно не хочешь, чтобы снова был какой-то страшный поезд, какие-то пленумы и какие-то резолюции красным карандашом про дрова и твою судьбу. Но самое-самое главное, мое личное главное, случилось через несколько месяцев. Зимой, когда родился мой старший сын. Родился в совершенно новой стране. Невероятно, но им обоим теперь тридцать пять.

Елена Панфилова