Роберт Зарецки. «Непокорная Симона Вейль: жизнь в пяти идеях»

• Перевод с английского: Яна Маркова
• Individuum

Альбер Камю шутил, что в его Франции было три великих Симоны: де Бовуар, Синьоре и Вейль. Про третью из них он и говорил: «единственный великий дух нашего времени». Но кто же она такая?

Начну с того, что Симоне Вейль в России повезло, в отличие от многих других авторов. В прекрасных переводах и с детальными комментариями Петра Епифанова издательство Ивана Лимбаха выпустило несколько томов ключевых текстов, почти с исчерпывающей полнотой представляющих ее творчество (есть и другие, тоже очень хорошие издания). И вот теперь по-русски выходит небольшая, но очень важная книжка, принадлежащая всё еще к редкому у нас жанру критической биографии.

Один из парадоксов ее судьбы в том, что, не причисляя себя к экзистенциалистам, каждую свою идею Симона проживала в полную силу. И потому, как она считала, имела право не только о чем-то думать и говорить, но и пытаться убедить в этом других. Это «проживание жизни» (простите за невольную игру слов) опровергает представление о том, что для философа важнее его идеи, чем его существование. При этом для самой Симоны это было безусловно так. Но каковы же эти пять идей, в которых можно изложить ее жизнь, когда мышление современного человека укладывается в одну, а в лучшем случае в две идеи?

Несчастье — опыт, без которого лучше бы обойтись. Оно оставляет свой след на любом, кого коснулось, и в каком-то смысле делает невозможным даже саму идею счастья. И выхода из этого, кажется, нет. Симона призывает только к тому, чтобы у людей была возможность рассказать о своем страдании. И думать об оправдании Бога, допускающего несчастья. Впрочем, есть еще кое-что.

Внимание — то, что можно подарить людям. Первым эту идею высказал предшественник экзистенциализма, великий датский философ Серен Кьеркегор, писавший, что нет большего неуважения к жизни, чем делать вид, что ты присутствуешь где-то, пока твое внимание занято чем-то другим. Но что же отвечает на это Симона?

Жан-Поль Сартр писал о взгляде, которым один человек объективирует другого, Симона же не требовала объективации и власти в этом своем внимании. Наоборот: остановки в движении и участия в судьбе человека рядом.

Сопротивление: сначала мирное, но после того, как война становится неизбежна, — во всю мощь. Помня о том, чтобы не уподобляться, иначе сработает мимесис, подражание (гениально описанное другим французским философом, Рене Жираром), и мы сами станем до неразличимости похожи на наших врагов. Чего они и добиваются. И чтобы этого не произошло, в какой-то момент надо начать сопротивляться собственной силе. Или хотя бы ограничивать ее.

Укоренение — другая важнейшая идея Симоны (недавно одноименный трактат появился по-русски). Оно не имеет ничего общего с «корнями» русских или любых других консерваторов. Это укоренение — своего рода помещение себя в истории и принятие ответственности за решения (и даже за само продолжение жизни), осознание себя в течение времени. Неслучайно Симона понимала патриотизм как осознание уязвимости своей страны. Разумеется, ни о каком «патриотизме силы» речи у нее не идет. Она всегда на стороне слабого. Как и Бог, в Которого она верила. И Которому посвятила пятую свою идею — добра. Надежды на то, что всё-таки есть нечто выше нас, что дает нам абсолютную систему координат и этический императив. Тот самый «практический разум» против выученной беспомощности дня сегодняшнего.

Мартин Миттельмайер. «Век ДАДА»

• Перевод с немецкого: Вера Котелевская
• Ad Marginem

эта песня дадаиста
сердцем истого дада
стук в моторе не беда
ведь мотор и он дада

Это первая строфа гениальной и скандальной «Песни дадаиста» Тристана Тцара. И читая книгу о дада, я не мог не вспомнить эти строки. Но о чем же книга Мартина Миттельмайера? С одной стороны — еще одна детальная и драматичная история дадаизма, художественного течения в Европе, просуществовавшего с 1916 по 1923 год (хотя последний его представитель умер в Тель-Авиве в 1984 году!) и ставшего истоком для французского сюрреализма, немецкого экспрессионизма, мирового постмодернизма (и каких только -измов еще не). С другой — представление о дада как об авангарде всего XX века. Автор не боится парадоксов и противоречий, которыми наполнен дадаизм, — иначе и быть не могло. Искусство, возникшее как реакция на войну и своим абсурдом пытавшееся уничтожить другой, куда более страшный — и процветавший на полях сражений. Но уже давно не новость, что авангард почти всегда тоталитарен и не только стремится подчинить себе искусство, но претендует и на поглощение самой жизни.

Дадаисты были радикальны в своем наступлении на общепринятый смысл, чувствуя, что он не больше, чем весьма умозрительный конструкт. И в этом движении, как напоминает Мартин Миттельмайер, была их слабость (в начале 1920-х они уступили прежде всего материальному напору того самого буржуазного мира, которому бросили вызов) и их сила. Дадаисты, несмотря на громкую заявку абстрактного искусства, призывали к изменению действительности художественными средствами — так, как они могли. Но что всё это означает для нас?

Даже если это не так, в своем поиске нового художественного языка они подошли вплотную к размыванию границ действительности.

Впрочем, для современного немецкого историка искусств это не самое главное открытие дадаистов. Важнее влияние использованных дадаистами метафор и самого способа их мышления. Предложенные дада понимание образа и создания произведения раздвинули границы того, что считалось возможным в искусстве. А значит, повлияли на наше мышление и восприятие реальности. Большинство приемов художников и метафор самых смелых писателей были открыты именно дадаистами. Может быть, они сами не осознали до конца свой собственный потенциал, хотя во всеуслышание говорили об обратном.

В этом смысле Мартин Миттельмайер справедливо пишет о дадаизме как о подкладке, неотделимой от европейского искусства первой половины XX века. И не только. Последующие поколения оказались в долгу перед дадаистами и потратили усилия на то, чтобы хотя бы частично освоить размеченное ими пространство. Но сами дадаисты вряд ли оценили бы серьезность, с которой я о них рассуждаю. Им всем была свойственна (само)ирония, позволявшая отстраниться от происходящего. Может быть, этого качества особенно не хватает сегодня. И книжка Мартина Миттельмайера нам об этом напоминает.

Каролин де Мюльдер. «Колыбельная для рейха»

• Перевод с французского: Александра Василькова
• «Фантом Пресс»

Художественная литература о Третьем рейхе почти бесконечна. Наверное, тем удивительнее, что всё еще остаются сюжеты и темы, о которых можно писать как будто впервые. Один из них — программа «Лебенсборн», которой и посвящена «Колыбельная для рейха». Эта программа СС и лично «Верного Генриха» (Гиммлера: в оригинале книга вообще называется «Детская Гиммлера»), созданная с целью обеспечить «расовый потенциал» для будущего нацистской Германии.

Если помните, в «Обыкновенном фашизме» Михаила Ромма есть потрясающие кадры с ироническим комментарием автора: получившие увольнительную немецкие солдаты заходят в дом к какой-то девушки, которая должна предложить им кров, кухню и кровать. И отказать не имеет права. Родившиеся в итоге дети назывались подарками фюреру. Так вот, «Лебенсборн» гораздо более продуман. Это дети не просто солдат, но идеально правильных — эсэсовцев — от таких же расово чистых матерей (хотя с этим всё сложнее).

«Колыбельная для рейха» рассказывает об одном из домов «Лебенсборна» в Баварии, где живет множество людей. Среди них — три героя с тремя историями. Француженка, бежавшая из оккупированной страны и беременная от сына высокого чина СС. Немка-медсестра, помогающая детям и матерям на благо фатерланда (к примеру, наладить кормление или же вовремя заметить, что какой-то ребенок недостаточно хорошо развит). Поляк, угнанный на работы в Германию, выживший в Дахау и попавший в относительно мягкие условия строительства новых зданий для «Лебенсборна». Понятно, что все эти сюжетные линии пересекутся. Как понятно и другое: что они не будут слишком счастливыми. Война всё спишет, но сначала наложит свой страшный отпечаток. На всех без исключения.

В какой-то момент в усадьбу наведывается сам Гиммлер. И с пафосом руководит обрядом «имянаречения», после которого дети «Лебенсборна» переходят в абсолютную власть СС. Политический режим начинает контролировать даже тело — в самом прямом и жутком смысле. Это и есть биополитика, описанная философом Мишелем Фуко во второй половине XX века.

Одна из самых пронзительных сцен:

Конечно, параллель неслучайна: это почти опредмеченная метафора, пронизывающая всю историю рейха.

Незадолго до прихода союзников медсестра находит в архивах дома документы о том, что немцы похищали и вывозили самых маленьких детей с оккупированных территорий для «арийского» воспитания, причем даже расово «неполноценных». (Считалось, что грудное вскармливание матерью-немкой хоть немного, но «улучшит» кровь.) То есть даже здесь режим, основанный на лжи, врал своим самым верным сторонникам.

В итоге перед нами — еще один акт расчеловечивания. От материнства в программе «Лебенсборн» не остается ничего. Женщина как функция, главный орган в ней — матка, а дети — только будущие солдаты СС. И может быть, это одно из самых ужасных преступлений нацизма.

Но финал «Колыбельной для рейха» всё-таки дарит надежду. Иначе, пожалуй, было бы еще страшнее, чем в реальности.

Макс Володин