Неразборчивый патриотизм насаждается не только с помощью «пряников», чему посвящена заметка коллег в этом номере, но и с помощью «кнута». Если не считать грантовые программы просто распилом бюджетных средств, эти программы сами по себе не сработали бы, если бы не были подкреплены принуждением, которое для России столь привычно, что уже не воспринимается как насилие. А между тем это оно и есть.

Не всякой маме нравится, что ее сын или дочка маршируют строем в военной форме, но в стране уже нет такого детского сада и такой школы, где можно было бы уберечь детей от индоктринации «патриотизмом». Проблема — в монополии на трактовку этого понятия, которую государство постепенно захватило с приходом во власть Владимира Путина.

За «непатриотичное» поведение или высказывание на экзамене в институте поставят «неуд», в армии отправят чистить гальюн. В ряде случаев такие действия образуют составы административных правонарушений и даже уголовных преступлений. Но даже применяя «непрофильные» статьи, суды будут оценивать личность подсудимого по шкале «патриотизма».

В практике судов и «правоохранительных органов» этот термин приобрел юридическое значение. Между тем «патриотизм» никак не определен, не говоря уже о его антониме — «антипатриотизме», который карается в диапазоне от вызова родителей в школу и «вплоть до пожизненного».

«Патриотизм» — слово французское, от patrie (родина). Оно появилось едва ли раньше XVIII века, когда в Европе начался процесс формирования национальных государств. Изначально «патриотизм» имел революционную коннотацию — слово patrie звучит в первой строчке «Марсельезы».

Образованный класс в России обратился к вопросу о патриотизме в конце того же XVIII века. Александр Радищев в 1789 году опубликовал в журнале «Беседу о том, что есть сын Отечества», а в 1790 был приговорен к смертной казни, но помилован Екатериной и сослан в Сибирь за свою главную книгу — «Путешествие из Петербурга в Москву».

Эмигранты первой волны, выдворенные или покинувшие Россию после революции 1917 года, едва ли любили ее меньше, чем оставшиеся «интернационалисты». Должны ли мы вычеркнуть все эти имена из русской истории и культуры в угоду тому примитивно-линейному патриотизму, который насаждается в России сегодня?

Мучительность патриотизма глубже всех выразил, наверное, Михаил Огиньский в своем рвущем душу полонезе «Прощание с Родиной». Во время восстания Тадеуша Костюшко 1794 года композитор-любитель и дипломат вел партизанскую войну против российских войск, а впоследствии служил при дворе Александра I, что не мешало ему любить Польшу.

Любовь к родине влечет (для тех, кто научился и хочет думать) следующий вопрос: а что такое Родина? В моем поколении мы стали задумываться над этим, когда родина кардинально изменилась на нашей памяти в третий или четвертый раз.

Родина — уникальное пересечение места и времени. Я вырос в Москве в коммуналке, никогда никуда не переезжал, хотя по стране поездил немало. У меня была масса претензий к СССР 70-х, где и когда я вырос, но я любил ту Москву и ту Россию. Для меня Родина — это в первую очередь ностальгия. Но если я люблю Россию 70-х, то как я могу любить Российскую Федерацию, которая выросла и мутировала всего лишь на той же территории? Они разнонаправлены по смыслу своих ценностей, и любовь к современной РФ была бы, наверное, изменой моей первой любви.

Остается, наверное, в лучших традициях «любить отчизну странною любовью» и не рассчитывать на взаимность. Ведь от Родины отказаться нельзя — даже уехав или уйдя во внутреннюю эмиграцию, ты будешь постоянно о ней думать.

Да, мы приспосабливаемся, чтобы не доставить новой порции пищи «правоохранительным органам». А сотни тысяч россиян, включая наших близких друзей, покинули Россию из-за детей, которых они хотят воспитывать в своем собственном патриотизме, а не в том, который им навязывают. В эмиграции они переживают патриотизм как утрату родины, а мы, оставшиеся, переживаем утрату родиной их и их детей. То и другое трагедия. Но если без соплей, то, считая, во что обходится стране насильственный «патриотизм», надо включать в эту цену и отток человеческого капитала.

Как юрист я ни в коем случае не предлагаю дать патриотизму законодательное определение, да это и невозможно. «Правоохранительные органы» в этом отношении ориентируются не на закон, а на риторику должностных лиц и телеведущих, которая льется из каждого утюга. Если мы всерьез озабочены судьбой Родины, вот эту риторику надо менять. И надо спорить: не существует монополии на «патриотизм».