— Правильно я понимаю, что некоторые ваши находки в архивах оказались совершенно неожиданными и для исследователей, и для наследников?

— Да. Несколько лет назад я начала работать с письмами к отцу, которые хранились в РГАЛИ (Российский архив литературы и искусства). Их появление в госархиве — удивительная история. В 1963 году перед операцией на почку Гроссман оставил сверток с письмами, как он считал, матери к отцу, на хранение Екатерине Васильевне Заболоцкой (жене Николая Заболоцкого), с которой у него долгие годы был роман, и попросил после своей смерти сжечь. После его смерти в 1964-м Заболоцкая продолжила хранить документы и уже в 90-е годы, понимая, что должна исполнить обещание, пришла советоваться к другу Гроссмана Семену Липкину. И он дал мудрый совет: «Прочти и все, что касается литературного труда, выпиши». Екатерина Васильевна открыла пакет, и оказалось, что это письма Гроссмана к отцу, и ее обещание просто-напросто нерелевантно — поэтому она отдала корреспонденцию в РГАЛИ (тогда еще ЦГАЛИ).

На протяжении десятилетий исследователи считали, что только эти письма к отцу и сохранились. Но когда мы вместе с Юлией Волоховой получили доступ в семейный архив, мы нашли несколько десятков писем к отцу 50-х годов. Даже в семье до них не докопались. Юля же нашла архив писем к Заболоцкой, про который почти никто ничего не знал. В какой-то статье про Гроссмана в интернете она увидела цитату из письма Гроссмана Заболоцкой и благодарности за помощь в подготовке статьи галеристу Ильдару Галиеву. Она связалась с ним, и так мы получили доступ к части личного архива Екатерины Заболоцкой. О том же, как эти документы попали к Ильдару, подробно описано в нашей книге.

Мы с Юлей поняли, что корреспонденция Гроссмана — очень ценный и очень увлекательный материал, и надо делать книгу. У нас был большой корпус писем к отцу, около 50 писем к Заболоцкой, а затем нам удалось убедить наследников открыть нам семейный архив — и так в книге появился третий раздел, переписка с женой Ольгой Михайловной Губер. Все письма мы расшифровывали и перечитывали вдвоем, перепроверяя по несколько раз. Правда, в книжке у нас есть еще одно место, над которым мы все пять лет медитировали, но так и оставили [неразборчиво] — не смогли разобрать почерк.

— Неужели сейчас нет программ, которые могут расшифровывать рукописи?

— Таких программ много, но их надо очень долго учить. В нашем случае это не имело смысла, потому что много писем, не очень хорошо сохранившихся (карандаш уже стерся, сгибы продырявились, чернила поблекли) — и, чтобы прочитать, надо не только хорошо разбираться в почерке, но и знать контекст. Когда знаешь, что ждать от письма, читать легко, а когда написано что-то неожиданное, бывает трудно. Например, Ольга Губер пишет в январе 1942 года из Чистополя, что ей очень нужны деньги заплатить за детский интернат — писательские дети в Чистополе жили в интернате в Берсуте — и еще «надо 200 р. потратить на…» — и дальше мы никак не могли прочитать. В Чистополе в эвакуации жили бедно: на что Ольга Михайловна собиралась потратить 200 рублей? На дрова, запасы еды? Ничего не подходило. И через много часов рассматривания текста мы поняли, что она писала о лотерее. В условиях жесткого выживания, казалось бы, какая могла быть лотерея?! Мы стали раскапывать эту историю и выяснили, что с ноября 1941 года существовала принудительная лотерея — часть зарплаты в обязательном порядке тратилась на билеты, и эти деньги шли на военные нужды. Расшифровка текста — не простой механический процесс, а тесно связана с пониманием и регулярно открывает нам новые пласты контекста.

— Сколько писем вы собрали? И почему нам важно читать письма?

— В нашей книге опубликовано 664 послания: в основном это письма и открытки, но есть и телеграммы, и записки. Читать письма важно — причем читать не выборочно, а всё подряд — потому что перед нами предстает человек без фильтров. Мы можем познакомиться с ним таким, какой он был на самом деле. Читая письма Гроссмана, мы видим, каким он был хорошим, честным человеком, — я, признаюсь, не раз пускала слезу, работая над корреспонденцией. Мы видим, как он становился писателем, как ему тяжело в 50–60-е годы. Мы выяснили из писем, что он был очень скромным человеком. Фокус его внимания всегда находился на других людях, даже когда он рассказывал про себя. А параллельно из корреспонденции мы узнаем бытовые подробности, знание которых помогает правильно понимать отдельные его тексты.

Вот, например, смешной факт: Гроссман всю жизнь следил за своим весом. Он часто пишет жене и отцу, на сколько кило похудел, сколько набрал. Даже это — важная черта для исследователей. Так, в августе 1931 года Гроссман едет к маме в Бердичев и пишет оттуда отцу, что пьет литрами молоко и набирает килограммы. В соответствии с некоторыми интерпретациями этого письма Гроссман так завуалированно пытался передать, что голода в Украине нет, но эта интерпретация очень сомнительна. Во-первых, Голодомор в августе 1931-го еще не начался, а во-вторых, просто-напросто тема веса и «толщины» Гроссмана постоянно волновала, как это видно по многим его письмам.

Кроме того, из корреспонденции мы узнаем не только о фактах литературной и человеческой биографии, но и о людях, которые окружали Гроссмана и на которых раньше исследователи на обращали особого внимания. О некоторых его друзьях мы, конечно, знали из опубликованных мемуаров и биографий, но благодаря корреспонденции мы теперь познакомились и с другими людьми из его ближайшего круга — причем многие из них были репрессированы.

— А мы видим, помогал ли Гроссман репрессированным?

— Да, но про это в письмах не всегда напишешь. В 38-м году села его жена, как бывшая жена «врага народа» Бориса Губера. Гроссман тогда писал Ежову с требованием отпустить Ольгу, и удивительным образом ее через два месяца выпустили. Его любимая двоюродная сестра Надежда Алмаз была выслана в 1933 году, и Гроссман регулярно отправлял ей деньги. Своего друга Ефима Кугеля Гроссман вытащил из тюрьмы, он делал все, что мог, чтобы ему помочь, — и в результате Кугель вышел намного раньше, чем должен был.

Вообще кажется, что Гроссман не лез на рожон, но и не был готов поступаться людьми ради собственной безопасности. Когда в 1959 году Пастернака обвиняли в измене Родине, Гроссман из Ялты пишет жене с просьбой позвонить жене поэта и выразить им поддержку. При этом фамилий Пастернака и Нейгауз он не называет, а пишет просто: «позвони Зинаиде Николаевне (маджоночнице)». Зинаида Нейгауз и Ольга Губер с чистопольских времен играли вместе в маджонг.

— Много осталось из неопубликованного, что вы нашли сейчас в процессе работы?

— Много! Из наиболее ценного — письма матери; мы их нашли в неожиданном месте семейного архива, на одном из последних этапов нашей работы. И это точно должна быть отдельная книга. Для Гроссмана были очень важны и отношения с его матерью Екатериной Савельевной, и тема материнства — одна из центральных в его произведениях. Не случайно его настоящим литературным дебютом стал в 1934 году рассказ «В городе Бердичеве», он как раз про материнство. При этом знаменитое письмо матери, которое все читали в «Жизни и судьбе», — это текст, написанный самим Гроссманом, а не настоящее письмо его матери, как некоторые считают. Но мы знаем, что Василий Гроссман был постоянно в диалоге со своей матерью и после ее смерти. Она была расстреляна вместе с другими узниками Бердичевского гетто в сентябре 1941 года, и Гроссман до 1944 года, когда вошел в город с Красной армией, ничего не знал о ее судьбе, хотя, конечно, догадывался…

— Как Гроссман оказался в Армении? И как вы нашли деревню, описанную в «Добро вам» — заметках о его армянском путешествии?

— Гроссман приехал в Армению в ноябре 1961 года. Это был очень тяжелый период в его жизни. Роман «Жизнь и судьба» арестован, от него многие отвернулись, его в принципе почти перестали печатать — и, соответственно, остро встал финансовый вопрос. И тут ему приходит предложение от армянского писателя Грачьи Кочара перевести на русский язык роман «Дети большого дома». Для совместной работы Василий Гроссман приезжает на два месяца в Ереван, живет сначала в «Интуристе», а потом вместе с Кочаром и переводчицей Асмик Таронян уезжает в Цахкадзор.

Мы видим по письмам, что перевод Гроссману дается очень непросто — и чувствуется напряжение между ним и Кочаром, Гроссману хотелось что-то улучшить, а автор романа не всегда с этим соглашался. Но в целом у них сложились неплохие отношения. Из писем и путевых заметок мы знаем, что Кочар пригласил Гроссмана на свадьбу своего племянника в деревню. Гроссман, увы, нигде не указывает, какая это конкретно деревня — и даже деревни, во множественном числе: праздновали свадьбу в деревнях и жениха, и невесты. Он пишет лишь, что деревня жениха называется «Сасун» и находится в Талинском районе, на расстоянии примерно 60 км от Еревана, указывает и некоторые другие детали.

Приехав в Армению (спасибо фонду Галуста Гюльбенкяна, благодаря которому мне удалось совершить эту поездку), я не могла не попробовать найти эту деревню. Вооружившись выписками из корреспонденции и «Добро вам!», парочкой архивных фотографий и поддержкой ереванских друзей, я отправилась на поиски. Это приключение длилось два дня и больше всего было похоже на очень хороший фильм. Мы объехали восемь деревень, расспрашивая местных жителей, и благодаря их гостеприимству и отзывчивости нашли, что искали! Даштадем — деревня жениха, а в ней уже нам подсказали и название деревни невесты — Ашнак. Мы, разумеется, съездили и туда. Нам помогали абсолютно все — да еще поили кофе и угощали сластями. Получилось незабываемое путешествие, не хуже, чем у самого Гроссмана. К тому же

Беседовала Анна Качуровская