Срок вместо лечения

Евгению Ломакову задержали в декабре 2024 года. Следствие тогда утверждало, что девушка в течение нескольких месяцев занималась «закладками». Сама она это отрицает и настаивает: найденные у нее наркотики предназначались для личного потребления. Эта версия так и осталась версией защиты — суд ее не принял.

В июне 2025 года Люблинский суд Москвы признал Ломакову виновной в покушении на сбыт наркотиков в крупном размере (п. «г» ч. 3 ст. 30, ч. 4 ст. 228.1 УК). Прокуратура просила для нее 12 лет лишения свободы. Суд, формально учтя тяжелое заболевание, сократил срок до шести лет, но отказался применить условное осуждение. Сразу после оглашения приговора Женю взяли под стражу в зале суда.

Сначала ее направили в больницу СИЗО «Матросская Тишина», затем перевели в следственный изолятор в Печатниках.

Для пациента с муковисцидозом это уже не просто цифры — это граница, за которой начинаются жизнеугрожающие осложнения.

Муковисцидоз входит в перечень заболеваний, при которых содержание под стражей и отбывание наказания в колонии недопустимы. Но решающим оказывается не сам диагноз, а заключение медицинской комиссии. В случае Ломаковой врачи пришли к выводу, что заболеваний, препятствующих содержанию под стражей, у нее нет — именно так, заглавными буквами, это зафиксировано в документе. В том же заключении, однако, отмечается ухудшение состояния и прямо говорится о риске развития жизнеугрожающего состояния.

Это противоречие — между фактическим диагнозом и формальным выводом — становится ключевым. По сути, система одновременно признает опасность и игнорирует ее.

Родные Ломаковой уверены, что экспертиза была необъективной. Они ссылаются на разговор с одним из специалистов, в котором, по их словам, прозвучало не столько медицинское, сколько оценочное суждение: тяжесть статьи, общественная опасность наркотиков… В этой логике медицинская экспертиза перестает быть нейтральной, она как будто становится продолжением обвинения.

Колония без терапии

После этапа в можайскую колонию № 5 Евгению перевели в отряд «Аврора» — с облегченными условиями и доступом к душу, что для нее действительно важно. Содержание в таких условиях формально выглядит как уступка, сделанная по состоянию здоровья. На практике, по словам близких, администрация колонии попросту не понимает, как обращаться с осужденной, чья болезнь требует непрерывного медицинского внимания. Тюремная система, привыкшая работать с «обычными» заключенными, столкнулась с диагнозом, который не укладывается в ее регламент.

Несмотря на заболевание, Ломакова обязана работать: третья группа инвалидности считается «рабочей». Как рассказали родные Евгении, она трудится в библиотеке. При этом сама структура колоний плохо совместима с ее заболеванием. Ей необходимо питаться пять-шесть раз в день, но в колонии питание строго регламентировано, а доступ к кухне вне расписания отсутствует. То, что для здорового человека — неудобство, для нее становится фактором риска.

Позднее была проведена повторная медицинская комиссия — и она снова не нашла оснований для освобождения. По словам семьи, в заключении просто воспроизвели прежние данные, а некоторые показатели вызывают сомнения: за короткое время функция легких якобы выросла почти вдвое, что, по мнению близких, маловероятно.

Семья Ломаковой продолжает добиваться ее освобождения по состоянию здоровья. Муковисцидоз остается неизлечимым заболеванием, и даже при современной терапии средняя продолжительность жизни пациентов в России ограничена: порогом становится 30 лет. Для поддержания состояния необходимы регулярные ингаляции, постоянное наблюдение специалистов, сложная медикаментозная терапия. В условиях колонии, по словам близких, обеспечить это невозможно.

Сестра Евгении, Александра, рассказала «Новой», что в последние месяцы ситуация с лекарствами в колонии стала критической. Она писала обращения во ФСИН, добиваясь, чтобы Ломакову обеспечили необходимыми препаратами, но в ответ получала формальные отписки: у ведомства нет возможности закупить лекарства — «в связи с ограниченным бюджетом».

Фактически лечение переложено на семью. Дорогостоящие препараты Александра ищет и передает сама. Но этот процесс постоянно затягивается из-за бюрократических проволочек. Для здорового человека это — неудобство. Для Евгении — потерянное время, которое напрямую связано с состоянием ее легких.

«С лекарствами большая проблема. Последний препарат — стоит 700–800 тысяч в месяц — я искала сама, буквально с рук. Хотя, по идее, Женя должна была его получать после комиссии. Сейчас мы уже просто собираем лекарства по людям: у кого что осталось», — отметила Александра.

После жалоб в колонию приезжали представители Общественной наблюдательной комиссии. В результате Евгении выдали аэрозольный баллончик, но от астмы. Для больной муковисцидозом он бесполезен.

«Нам потом говорили: «Ну у нее же сейчас есть лекарства». Да, есть, — отвечала им Александра. — Потому что я их привезла. А если не получится передать в следующий раз? И насколько их хватит?»

Адвокат Жени Борис Васильев направил адвокатский запрос гендиректору ФГБУ «НИИ пульмонологии» ФМБА России с предоставлением списка необходимых лекарств его доверительницы для последующего направления запроса в Управление организации медико-санитарного обеспечения (УОМСО ФСИН России).

«Это испытание для нее»

В октябре 2025 года Мосгорсуд оставил без изменений приговор Ломаковой. Спустя полгода, 21 апреля, ее жалобу рассмотрели во Втором кассационном суде общей юрисдикции. Женя участвовала в заседании по видеосвязи из колонии. На экране она стояла за решеткой. Держалась спокойно, почти собранно. Но, как она позже сказала сестре, на освобождение уже не рассчитывает. После формальной процедуры установления личности ей предлагают сесть.

— Тут негде сесть, я постою.

Эта короткая реплика — как сжатое описание всего процесса.

Судья-докладчик сухо зачитала жалобу защиты. История Ломаковой снова укладывается в привычную формулу: покушение на сбыт наркотиков, крупный размер, группа лиц. Формула звучит тяжело, почти механически, как будто сама себя воспроизводит. Ее собственная версия — короткая и тихая: хранила для себя. Между этими двумя фразами — шесть лет заключения.

Адвокат Васильев пытался заявить ходатайство о том, что необходимо провести дополнительную медицинскую экспертизу его подзащитной, поскольку суд первой инстанции не выяснил, может ли она содержаться под стражей. Но происходит неожиданное.

Сама Евгения не поддерживает ходатайство.

«Есть постановление, где мое заболевание входит в перечень, но с отметкой, что требуется третья стадия дыхательной недостаточности, которой у меня нет, иначе я была бы в реанимации», — объяснила она.

Суд отвечает формально и отстраненно: рассматривается только то, что было на момент вынесения приговора. Настоящее — вне рамок процесса. Болезнь здесь — не состояние человека, а параметр, привязанный к дате.

«Суд кассационной инстанции не проводит дополнительных экспертиз», — пояснил судья.

Слово снова перешло к защите. Васильев методично разбирает дело: нет даты сбыта, нет покупателя, нет передачи, нет даже попытки передачи. Есть только то, что нашли дома: вещества, упаковку, файлы на компьютере. И прошлое, которое легко превращается в доказательство настоящего. Есть еще рапорт оперативника, в котором прямо сказано: «Недостаточно данных для возбуждения дела». Однако Люблинский суд решил исключить из дела этот рапорт, заметил защитник. Сомнения в такой конструкции оказались лишним элементом.

Адвокат также не согласился с квалификацией дела, с назначенным наказанием, суд также не учел, что Ломакова хранила наркотики не с целью сбыта, а для личного потребления. «Нет никаких доказательств закладок ею наркотических средств, нет объективной стороны покушения на сбыт. Суд исходил из того, что деяния Ломаковой были словно по шаблону как одно единое. Раз получила наркотическое средство, то и приготовила для цели сбыта», — заметил адвокат. Он попросил переквалифицировать дело на ч. 2 ст. 228 УК и назначить условное наказание.

Прокурор Головко ожидаемо не поддержал позицию защиты, но не стал спорить, что у Ломаковой тяжелое заболевание. В судебной логике это превращается в строку: учтено как смягчающее обстоятельство. Болезнь не отменяет наказание, она лишь слегка корректирует его. Как будто речь идет не о человеке, а о настройке механизма.

Гособвинитель, звеня медалями на синем кителе, уверенно и почти без эмоций произнес: наказание справедливое. И объяснил это просто — статья 228.1 предусматривает до двадцати лет наказания, назначено шесть, значит, суд проявил гуманность. Простая арифметика: если можно было дать больше, но дали меньше — значит, все в порядке. Сам факт лишения свободы не обсуждается — обсуждается только срок.

Постепенно становится ясно, что

Оставляет только то, что удобно укладывается в юридическую конструкцию: состав, квалификацию, санкцию. В итоге получается идеальный приговор — логичный, обоснованный и почти полностью оторванный от реальности, в которой этот человек живет.

Женя не стала ничего добавлять к вышесказанному, видимо, надеялась выступить с последним словом. Но тройка судей внезапно встала и удалилась в совещательную для постановления решения. Оказалось, что в кассационной инстанции нет стадий реплик и последнего слова.

В перерыве прокурор, уже вне протокола, советует защите подумать о замене наказания: кассация, по его словам, не отменяет приговоры без грубых нарушений.

— Красивая девушка. Это испытание для нее, — произнес прокурор.

— Скорее испытание для родственников, — ответила ему Александра из зала.

— Мне скоро 21, для чего мне эти испытания, — усмехнулась Евгения с экрана.

Спустя некоторое время тройка судей вернулась. Решение короткое: приговор частично изменить — зачесть три неучтенных дня в части наказания. В остальном — без изменений.

Кассация здесь не про пересмотр, а про подтверждение: все сделано правильно, процедура соблюдена, основания достаточны. Это не поиск справедливости, а проверка устойчивости конструкции. Дело Ломаковой не столько про наркотики, сколько про несовпадение двух реальностей. Закон говорит одно, медицинские документы — другое, а итоговое решение складывается где-то между ними, но почти всегда не в пользу человека. В этой системе болезнь может быть признана, зафиксирована, описана, но при этом не стать основанием для освобождения. И тогда реальный срок перестает быть просто наказанием, превращаясь в эксперимент на выживание.