Ну хорошо, мы научимся общаться без соцсетей и мобильной связи, будем приезжать к подъездам, стоять под окнами, встречать в центре зала, на выходе из метро. Ну хорошо, мы перестанем ориентироваться по мобильным картам и навигаторам, мы будем передвигаться при свете дня, а ночью дорогу укажут звезды, мы научим детей бросать белые камешки или хлебные крошки, уходя из дома. Ну хорошо, мы перестанем помнить о советских репрессиях, начнем жить сегодняшним днем, не оглядываясь, не думая. Ну хорошо, мы отменим пространство и время, сорвем уроки географии и физики, снимем дачу в тридевятом царстве с молочными реками и кисельными берегами. Только задайте направление, а билет на электричку я сам уже куплю. Если у кого и есть теперь хоть какой-то образ будущего — то, наверное, выглядит он теперь именно так.

Путин пришел к власти в 2000 году на волне усталости от хаоса. Люди хотели спокойствия, мира и предсказуемости, хотели оторваться от прошлого. Новый президент поначалу исполнял желания: стабильность и порядок стали основой его первых сроков, на руку сыграла цена на нефть. Теперь можно было жить, не оглядываясь, существовать в сегодняшнем дне, даже посматривать в будущее, откладывая на образование детям, пускаясь во все тяжкие ипотеки и т.д. А потом на смену (как казалось) ему пришел Медведев, который и вовсе стал разрабатывать план безвизового режима с Европой и говорить красивые, непривычные русскому уху слова вроде «модернизации» и «свобода лучше, чем несвобода».

И вот в один февральский день мы оглядываемся и понимаем, что не существует никакого будущего: цены такие, что лучше о квартирах и не мечтать, на хорошее образование тоже проще не надеяться — тем более на Стэнфордский*, Калифорнийский*, Йельский* университеты… — да мало ли их еще! — которые признаны «нежелательными» организациями. А российские вузы стали, кажется, восприниматься как инкубаторы военнослужащих. Европа выглядит не очень реальной даже для политических беженцев, а о свободе лучше и не будем напоминать.

Теперь всё — политика. Теперь везде — политика.

Видимость стабильности и порядка можно было создать тогда, когда государства не было видно. Когда люди могли скрыться в своих ипотечных квартирках, ходить пять дней в неделю в офис, когда могли съездить в отпуск в Турцию, не думая о чувствах верующих, о дискредитации, фейках и прочих административных и уголовных статьях, когда не нужно было заводить випиэнов или покупать новых телефонов, чтобы на них установить шпионский «Макс». Порядок ощущался стабильностью, а не военным приказом начальника. Но со временем государство не просто проявилось в жизни рядовых россиян — оно стало неотъемлемой частью быта каждого. И многие вдруг поняли, что крепко держащее под локоток государство уводит их всё дальше и дальше. И то, куда оно их уводит, вряд ли напоминает собой прекрасное далеко. Оно вообще мало напоминает собой будущее.

Поразительным образом все идеологические перипетии последних десятилетий в России можно расположить на двух осях: «Запад — Восток» и «прошлое — будущее». Политолог Татьяна Становая** в статье «Чем угрожает Путину новая российская идеология» для московского Центра Карнеги* 11 лет назад, в апреле 2015 года, писала:

В том, что касается содержания, нынешняя российская идеология формируется по нескольким направлениям.

• Первое — это создание «идеального прошлого», которое служило бы основой и оправданием для современной политической линии. У власти появилась потребность в «идеальной» исторической модели, которая служила бы образцом «единения власти и народа», героического преодоления нечеловеческих трудностей.
• Второе — это ценности. Традиционные ценности и консерватизм в более общем виде, государственный патриотизм, российский национализм, идеологическое антизападничество, подкрепленное философской базой русских славянофилов, антилиберализм, а также православие.

Татьяна Становая пытается разобрать, из чего состоит новая (для 2015 года — sic!) путинская идеология. Собственно, с тех пор (даже с учетом февраля) ничего существенно не изменилось. А про третью, важнейшую, составляющую построения идеологии автор пишет так.

Для окончательного завершения этого процесса не хватает третьего и главного элемента — идеологически подкрепленного видения будущего России, мобилизующего нацию и создающего ценностную систему координат для объяснения вынужденных ограничений. Воевать против кого — нас научили, а вот за что — пока получается плохо.

И здесь становится не по себе: воевать не только научили, но и принудили, мы уже настолько увязли в этом, что никогда сухими не выйдем. Но в идеологическом отношении тоже ничего не изменилось:

Когда Путин приходил к власти, прошлое представлялось хаосом, а будущее — порядком. Медведев открыл и пространственную ось: будущее стало Западом, к которому мы стремимся. Теперь же и это ушло: от Запада Россия отгораживается как может, а все организации, занимающиеся восстановлением памяти о прошлом, или уничтожает, или подчиняет так, чтобы они создавали правильное прошлое. Такое прошлое, в котором удобно можно разместить будущее.

Хорошо это видно по книгам, выставкам и прочему национальному искусству. За четыре года всё больше Россия открывает Азию: в Переделкине прошел большой фестиваль, посвященный азиатской литературе, в Третьяковке скоро будет выставка «Из Пекина в Москву: диалог культур», издательство Ad Marginem выпустило издательский проект, посвященный Восточной Азии hide books, и т.д. Восточное актуально по трем причинам:

• во-первых, оно подпадает под официальную идеологическую линию отказа от западного и дипломатического сближения с Китаем и Северной Кореей.
• Во-вторых, в Европе или Америке уже очень тяжело покупать права, страшно сложно перевозить оттуда картины и т.п.
• А в-третьих, это модно не только среди правых прогосударственников, но и среди левых интеллектуалов — уход от имперской мысли, от центра на периферию, поиск локального, оригинального, частного.

Таким образом, современная путинская Россия дрейфует от западного будущего к восточному прошлому. Но в том есть и обратная сторона: восточность никто не знает, китайский не так распространен, как, скажем, немецкий, французский или английский. Поэтому Азия — это терра инкогнита, которую можно не только изучать, но и создавать, допридумывать, подстраивая под свои нужды. Например, теперь можно купить сборник танка «Поведал странник» японской поэтессы XI века Юми Каэдэ, которой никогда не существовало, а издательство АСТ может выпускать книги, написанные японцами, которых тоже не существовало никогда. Несуществующие азиаты заполонили книжный рынок своими сложными именами, которые никто не станет гуглить (правда же?). Борьба с «коллективным Западом» обернулась союзничеством с анонимно-несуществующим Востоком. Азиатские полки не только отправляются из Северной Кореи на фронт, но и выстраиваются строем в культурном тылу.

Не зря мы так часто стали ностальгировать по нулевым, десятым, девяностым (сколько еще этих трендов будет, по каким годам нужно будет ностальгировать?), не зря теперь все стали разъезжать по Азии, сменив ей Турцию стабильных нулевых. В течение нескольких лет — четырех? двенадцати? двадцати шести? — жизнь огромной страны перенастроили на время «будущее в прошедшем». И тем самым не оставили ни малейшего шанса жить в собственном личном режиме, быть свободным хотя бы в рамках собственной личной жизни. Многие годы спасительная формула «нечто вне политики» (церковь, университет, школа, семья — нужное подчеркнуть) действительно работала: можно было провести границу между чем-то большим и непонятным под названием «государство» — и самим собой, своей жизнью, своими интересами. Пространство, которое можно было отгородить себе для свободной от политики жизни, с каждым годом сужалось и скукоживалось. И вот, наконец, наступил день, когда, как пишут на городских картах, вы здесь: в пространстве, где «вне политики» не существует вообще. Просто потому, что вся жизнь самого аполитичного гражданина страны подчинена теперь тому, что еще заблокируют и запретят ему те, кого он десятилетиями старался не замечать.

Ответы могут быть разными, могут быть непредсказуемыми, и наверняка кто-нибудь даже попытается продолжать жить так, как будто ничего не происходит. И все-таки главный смысл всех ограничений, запретов, блокировок — именно в том, что всё это (а не боевые действия и массовые посадки) заставят впервые задуматься о политике, государстве и будущем тех, кто вообще не собирался этого делать.

И самое главное — результат этих размышлений может государству совершенно не понравиться.

* Организации признаны в РФ нежелательными.

** Внесена в реестр «иноагентов».