Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое.

Франц Кафка «Превращение», 1912

Будущее дисконтировано, обесценено, его продают в комиссионке — стряхивают пыль со старого сталинского френча, провонявшего «Герцеговиной флор», или шьют новый, но по лекалам прежнего, проверенного. Чтобы проделать такой трюк с будущим, нужно переписать прошлое, свести его к нескольким понятным тезисам и слоганам, а национальную память удалить, как опухоль, мешающую превратить управление страной в полностью орвеллианское.

Государство уже не только не скрывает свой просталинский характер, но и гордится этим. Разницы между сегодняшними недовольными и вчерашними репрессированными, между нынешними множащимися составами УК и былой 58-й больше нет.

Те, кто хранит память и предъявляет ее городу и миру, тоже нежелательны — от Музея ГУЛАГа до «Мемориала»**. Режим отказывается от наследия тех, кто стоял у истоков создания нового государства — Российской Федерации, — Бориса Ельцина и Андрея Сахарова, поддерживавших «Мемориал». И нет более четкого критерия отказа от наследия, чем не просто уничтожение «Мемориала», но и втаптывание его в грязь. Сначала — «иноагент», потом — ликвидированная по суду (Верховному) организация, затем — «нежелательная», теперь, после 9 апреля, тоже по суду (Верховному) — «экстремистская».

Сбрасывание оболочки

Память — единственное, что осталось у тех, кто, в соответствии со все еще формально действующей Конституцией, не согласен с умалением прав и свобод, унижением, насилием, — приравнена к «экстремизму». Это не авторитаризм, это уже тоталитаризм. Точка поставлена. Но и продолжение следует.

Можно сказать и так — пафосно и банально — «маски сброшены». В маленьком романе шведского писателя Магнуса Флорина «Сад» Карл Линней говорит своим студентам: «Тот, кто исследовал природу насекомых, знает, что так называемый метаморфоз вовсе не п р е в р а щ е н и е, а просто с б р а с ы в а н и е оболочки».

В энтомологии власти тоже так: Левиафан, неопрятно линяя, меняя кожу, сбрасывает одну за другой фальш-оболочки, за которыми обнаруживается подлинное «лицо» — гигантское насекомое. У Кафки это превращение, у Линнея — сбрасывание оболочки до заводских настроек. До полной откровенности и утраты стыда.

Впрочем, это уже переворачивание смысла слов, как у Оруэлла: «Война — это мир, свобода — это рабство, незнание — сила».

Важно задуматься о последнем элементе триады, и станет понятно, почему «Мемориал» хотят похоронить так же, как закапывали во время массовых расстрелов, — чтобы ничто не напоминало. Почему по-звериному вырывают, вгрызаясь в стены, памятные таблички «Последнего адреса». Мейнстрим — разбрасывать камни, а не собирать их.

Разоренные могилы

Чем раздражал и раздражает «Последний адрес»? Это отнюдь не полный учет всех репрессированных, например, в Москве и Петербурге, потому что таблички размещаются только по заявлениям родственников и с разрешения (которое можно было и не получить) владельцев или жильцов дома. Но и тот масштаб бессмысленного и расточительного уничтожения человеческого капитала, который показывали таблички, рассеянные по городу, кажется ошеломляющим. Раздражало, что город превращается в кладбище. Но так оно и есть —

Больше десяти лет назад благодаря Арсению Борисовичу Рогинскому я ознакомился с делом своего деда. Еще спустя несколько лет мы разместили табличку на углу Тверской и Старопименовского, отсюда деда забрали в 1938-м. С нами была еще одна семья, еще одна табличка. Спустя два года был ковид, и почему-то именно в это время произошел пожар в ресторане на первом этаже и, судя по всему, под этим предлогом дом решили снести, чтобы построить нечто офисное. Когда я ехал в тогда еще троллейбусе мимо дома, куда пришла трагедия и где в коммуналке жила семья мамы, и обнаружил на этом месте пустоту, мне казалось, что я схожу с ума или у меня галлюцинация. Да, табличка обозначала могилу деда, и эта могила была разорена. Ее не вырвали из стены, хотя я все время этого опасался и часто проходил по Старопименовскому — проверял. Ее сровняли с землей, как сейчас сровняли с землей «Мемориал».

Подлинная могила неизвестна, хотя, когда я занимался его делом, подумывал отправиться в Вожаель в Коми, ставший городом-призраком, потому что зоны там теперь нет, а было целое хозяйство, спустя три-четыре десятилетия после моего деда там и Арсений Рогинский сидел — новое поколение политзэков. Табличка примиряла с тем, что могилу найти невозможно.

Папины письма

Дед писал письма. Очень похожие на те, которые опубликованы в душераздирающей «мемориальской» книге «Папины письма. Письма отцов из ГУЛАГа к детям». К ее созданию имели отношение несколько благородных организаций, все они теперь или «нежелательные», или «иноагенты», или всё вместе. Это книга-горе, читая ее, невозможно не плакать. Задача государства — убить эти эмоции, привязанные к памяти. Горевание и сострадание, вызывающие вопросы — за что? Зачем? Понес ли кто-то ответственность? Почему ОНИ возвращаются, эти «люди, стрелявшие в наших отцов» и «строящие планы на наших детей»? Буквально. Сегодня. Этих вопросов не должно быть. Их никто не должен задавать. Такие вопросы — «экстремизм».

В этих папиных письмах — невероятный шквал любви, которая не может найти выхода. Попытки понять, как растет ребенок. Попытки воспитывать его или ее, даже развлекать — рисунки и детские стихи отцов восхитительны. И все они, как и моего деда, начинаются с одной и той же одинаковой фразы: «Дорогая моя доченька!». Рисунки дед, пребывавший все годы до смерти в Вожаеле в депрессии и болезни, моей маме не присылал, хотя, будучи архитектором, был и профессиональным художником. Есть только в семейном архиве его рисунок, изображающий полярников, но это сыну, потом погибшему на войне, и до посадки, из какой-то командировки. Маме он писал примерно так, как за две недели до начала войны, еще в ту самую квартиру, откуда его забрали: «Дорогая моя доченька! Спасибо за письмо, за подробности и детали, которые свойственны твоим письмам и так всегда меня радуют. Ведь только из твоих писем я могу узнать, бываете ли в театре и что видели и какое впечатление на вас произвело. Теперь учебный год, и испытания кончились, и я с нетерпением жду сведений о результатах. Про погоду у вас знаю по известиям по радио. У нас тут весны почти не было и погода сырая и прохладная. Как предполагаете провести лето? Пиши обо всем подробно, каникулы дадут тебе возможность больше времени уделить письмам. Крепко целую свою отличницу. Твой папа». Или в эвакуацию: «Тебе большое спасибо за подробные письма и сведения про Эдюшу (брата. — А. К.). Могу все же упрекнуть тебя в том, что про себя и свою жизнь ты пишешь мало. У тебя теперь уже, по всей вероятности, занятия в школе в полном ходу, и теперь ты вдвойне занята и по школе, и по хозяйству — как первая и верная помощница мамы. Далеко ли приходится ходить до школы? Напиши подробно про занятия и успехи и какое начало ты положила во исполнение твоего обещания окончить 7-й класс с грамотой. Крепко, крепко целую. Петушкам сердечный привет». Были, значит, в городе Семенове Горьковской области петушки…

Послания деда остались в семейном архиве. «Папины письма», воспроизведенные в книге «Мемориала», хранились или хранятся в его архиве, Людмила Улицкая* назвала их в предисловии «великим памятником любви». Этот памятник должен быть разрушен и объявлен экстремистским. Страсть к ярлыкам, не столько даже квазиюридическим, сколько публицистическим, — свойства тоталитарных режимов.

Сколько разрушенных судеб, сколько горя, сколько боли, сколько неиспользованных талантов, сколько несправедливости. С ощущением этой несправедливости нужно было покончить, ибо орвеллианская реальность при таком запасе эмоциональной памяти о первом заходе антиутопии существовать не может. Они могут повторить и повторили, стерилизовав память и дисконтировав будущее. Вот только любовь они не могут стерилизовать и дисконтировать, как и эти слова множества достойных людей, которых сначала уничтожило государство, а теперь хочет стереть память о них: «Дорогая моя доченька!»

* — внесены властями РФ в реестр «иноагентов»

** — признан властями РФ «иноагентом», а международная организация — нежелательной, признан экстремистской организацией.