Вот уж действительно — не спрашивай, по ком звонит колокол. Основная масса населения полагала, что авторитаризм по-кремлевски — это исключительно про либералов и прочих баламутов, а демократия — лишь пафосное слово, не имеющее отношения к повседневной жизни. Но, как говорилось в давней популярной телевизионной рекламе, «тогда мы идем к вам».

Государство репрессивного типа не останавливается, оно не имеет задней передачи. А запреты и насилие — физические, псевдоюридические, интеллектуальные — имеют вирусную природу, и нет конца этой пандемии. Потому что вакцина — права человека и демократия — под замком на складе, который охраняет вохра в тулупе, становой хребет всех систем.

Начинается головокружительная гонка запретов и насилия, русская «Формула 1». Так что глубина и охват вторжения государства в общество и частную жизнь усугубляются и будут усугубляться. Дошло и до уничтожения — под предлогом распродажи оптом и в розницу «безопасности» — интернета, среды обитания современного городского человека, надеявшегося отсидеться в своей норе и пережить трудные времена, забившись глубоко в частную жизнь. Нет уже никакой частной жизни, она вся — государственная.

Государство прощупывало границы возможного, и пришло к выводу, что ничего невозможного нет. Это еще в начале 1970-х Лидия Чуковская в дневнике заметила, что «с нами можно делать все, что угодно». История повторяется, но даже в те времена государство само ставило себе определенные границы, а сейчас — нет. И то, что произошло в феврале 2022 года, стало кульминацией многолетней сдачи позиций самим обществом, результатом снятия с себя ответственности за страну, а выяснилось — за самих себя.

«Смерть любого человека убивает часть меня, ибо един я со всем родом людским, поэтому не спрашивай, по ком звонит колокол — он звонит по тебе».

Это та самая «биовласть» Мишеля Фуко, «общество надзора» (и запретов), тот самый «паноптикум» — система, позволяющая невидимому соглядатаю сделать всех остальных видимыми, прозрачными, наблюдаемыми. Чтобы можно было в режиме реального времени «надзирать и наказывать». Чтобы этим самым наблюдателям можно было параноидально обеспечивать свою личную безопасность, путая ее с безопасностью общества. Результат — отсутствие какой-либо безопасности в принципе для частного человека, отказавшегося от своего статуса (и своих возможностей) как гражданина.

Фетиш безопасности, который поначалу исторически касался «безопасности» экспорта монопродукта и доходов от него в пользу небольшой группы верхних людей, разбух до масштабов всей страны и востребовал строительства «санитарной зоны» на ее западных границах. «Безопасность» требует постоянного территориального расширения этих буферных земель.

Внутри же страны «безопасности» нужны исключительно штыки, дубинки, заграждения, запреты, унифицированные мозги — солдаты, полицейские, надзиратели, работники ВПК, инженеры вооружений и инженеры человеческих душ и туш. Все остальное — предмет утилизации или лишние люди.

Лишний человек в России XXI века — это существо, обладающее естественным интеллектом, способное думать и сомневаться. Он — предмет запретов и унижений. Без него, как выразился в начале СВО министр Лавров, воздух в стране становится чище. Чистыми становятся и головы, в безукоризненной пустоте которых лишь иногда посвистывает легкий ветерок какого-нибудь нового высочайшего распоряжения. На лишнего человека не распространяются законные ограничения монополии государства на насилие. Насилие становится абсолютным.

Как и орвеллианский и кафкианский абсурд, выдаваемый всякий раз за новую норму. Когда-то насилие над страной соцлагеря — Чехословакией — называлось «нормализацией». В этом — симптоматика. Режимы насилия для НИХ — норма; короткие периоды человеческой свободы — отклонения от нормы, а лидеры, дававшие обществу немного подышать, — ненавидимы. Несвобода становится священной, государство — идолом, которому следует поклоняться и за которого крайне необходимо регулярно умирать.

Здесь же и корень новой социальной сегрегации, новой разновидности неравенства: те, кто служат государству, молятся ему и за него, воюют за него, унижают, надзирают и наказывают его именем, — имеют массу привилегий и денег; те, кто даже просто остаются в стороне, обретают статус низшей, унижаемой (мордой в пол) и презираемой касты, которой только и остается, что приспосабливаться к новым запретам и правилам.

Все это уже было — и «космополиты безродные», «и текли, куда надо, каналы», и «мои — без вести павшие, твои — безвинно севшие», и папиросы «Норд» переименовывали в «Север».

Остановить этот процесс опять же можно было только сверху, и это случалось — приходил Хрущев, потом — Горбачев, затем — Ельцин. Ими общество осталось недовольно, потому что не справилось со своей свободой. Так и не поняв, что рука наказывающая не является рукой кормящей. И корма на всех не хватит, а отсутствие свободы совсем уж уменьшает объем корма и удорожает его.

«Что ж такое — ни поесть теперь, ни попить!» — говорил, выходя из кафе в центре Москвы, где оплата теперь только наличными, молодой безналичный человек, чья жизнь — вся! — прошла при Путине. Если отдаешь свободу, если не знаешь ее подлинной ценности — ведь этому абсолютно сознательно все эти десятилетия не учили, а время свободы называли «лихим» — то и на выходе лишаешься возможности «поесть и попить». Поэтому и не посылай гонца, чтобы узнать, по ком звонит колокол — он звонит по тебе, it tolls for thee.

* Внесен властями РФ в реестр «иноагентов».