Сохраняет ли израильская система права самостоятельность, или на верхнем уровне наблюдается замкнутый механизм самоконтроля, при котором право применяется асимметрично (выборочно) и воспринимается как инструмент для достижения политического результата?

Система права существует ровно до тех пор, пока она воспринимается как сеть процедур, обеспечивающая справедливый и предсказуемый порядок, а не как машина власти, приодетая в мантию и преследующая собственные интересы. В Израиле конструкция вершины правовой пирамиды начала работать как замкнутая система: институты контролируют сами себя — и одновременно навязывают контроль избранной (законодательной) власти.

Возьмем базовый тест: что происходит, когда подозрение падает на верхний юридический уровень — на тех, кто формирует правовую позицию государства, направляет правоохранительную систему, решает, где конфликт интересов, а где его нет. Вместо прозрачности общество видит юридические сентенции, отказ являться на публичные слушания и бесконечные разговоры о «компетенции», право перестает быть общим и понятным языком. Оно превращается в инструмент удержания контроля и обеспечения внутренней безопасности.

История с утечкой сфабрикованных материалов дела Сде-Тейман (обвинение солдат в аморальном поведении по отношению к заключенным террористам Хамаса) стала символом именно этого. Общественная дискуссия — не про одну флешку (видео), не про один телефон, и даже не про одну публичную фигуру. Дискуссия про то, может ли система проверять себя всерьез, когда проверка неизбежно затрагивает верхние уровни. Если цепочка цифровых доказательств разрушена или выглядит сомнительной и даже подозрительной, если ключевые вопросы, заданные обществом, не получают публично убедительных ответов, маршрут материалов расследования становится предметом судебных петиций, а обсуждение формальных юридических процедур перерастает в конфликт правовых институтов. Это не «технические детали». Это фундамент, без которого не может быть ни доверия к результату, ни уверенности, что истина вообще разрешена к поиску.

На этом фоне требование юридической советницы правительства, чтобы БАГАЦ (Высший суд справедливости, или Верховный суд Израиля) фактически принуждал премьера к увольнению министра внутренних дел, выглядит не как охрана закона, а как демонстрация власти правового аппарата над политическим. Да, формально это подается как «борьба с вмешательством в полномочия полиции» и как защита «верховенства права» (якобы министр нарушает рамки и потому премьер обязан принять меры). И действительно, несмотря на очевидное противоречие прямому закону, БАГАЦ потребовал от премьера Нетаньяху объяснить, почему он не увольняет министра нацбезопасности Бен-Гвира. Но именно в этом и проблема:

В нормальном правовом порядке средство правовой защиты (remedy) должно быть минимально необходимым. Если министр вмешивается — ограничивают вмешательство: судебный запрет на конкретные действия, четкая рамка полномочий, контроль исполнения. Принуждение к увольнению — это высшая мера, фактически кадровое управление. Это именно тот момент, когда суд из арбитра превращается в субъект власти. И именно этот переход разрывает вашу «коммуникативную сеть права»: вместо последовательных процедур появляется ощущение, что правовой язык используется для достижения политического результата.

Дальше возникает избирательное правосудие — асимметрия, которая убивает доверие окончательно. В публичном поле видно, что одних (преимущественно представителей правительства, правящей коалиции и тех, кто поддерживает их) вызывают на допросы и проверки быстро и жестко, а вокруг других годами обсуждают «сложность», «компетенцию», «конфликт интересов» и «порядок передачи материалов». Именно здесь возникает «театр абсурда»: когда подозрения касаются верхних уровней юридической и судебной системы, вся система как будто теряет способность действовать прямолинейно; но когда речь о политических фигурах — механизм включается мгновенно и с максимальной силой. Это еще не доказательство преступления, но уже доказательство того, что справедливость перестала быть ценностью для тех, кто вершит правосудие.

Но власть без политического мандата обязана держаться за единственную легитимацию — доверие народа, что достигается строгим соблюдением процедур, последовательностью стандартов, прозрачностью и беспристрастностью. Любое отклонение — и суд перестают считать арбитром. Его начинают считать политическим лагерем.

Проблема не решается лозунгом «пусть суд не вмешивается» — потому что тогда исчезает система сдержек и противовесов. Но она и не решается лозунгом «только суд спасет демократию» — потому что спасение превращается в управление. Единственный выход — разомкнуть систему контроля: в делах, где затронута правовая верхушка, автоматически должен включаться внешний независимый механизм проверки. Иначе любой результат будет воспринят как удержание контроля и обеспечения внутренней безопасности системы, о которых упоминалось выше.

Поэтому актуальный вопрос сегодня: существует ли в Израиле механизм, который способен проверять элиту судебной власти и институты прокуратуры и юридических советников так же строго, как проверяют обычных граждан и политиков. Если такого механизма нет, то право действительно превращается в камуфляж — потому что сеть прецедентов и процедур перестает быть единым языком справедливости и становится языком силы, обслуживающим тех, кто держит рычаги. Еще раз — речь не о формальных процедурах, а о внешнем контроле за происходящим в высших эшелонах институтах права и судебной власти.

Итог прост: спор в Израиле сегодня идет уже не о том, «кто прав» в конкретном кейсе, а о том, существует ли вообще единый стандарт справедливости для всех — включая тех, кто стоит на вершине системы права. Пока высшие юридические институты одновременно выступают арбитрами, участниками и бенефициарами процедурных решений, общество неизбежно воспринимает право как замкнутую систему самозащиты, а не как механизм поиска справедливости, истины и ответственности.

Для этого необходимо провести ряд изменений в судебной и юридической системе, включая разделение полномочий юридического советника правительства и генерального прокурора, как это сделано в большинстве либерально-демократических стран.

Иначе «сеть права» будет продолжать распадаться — не потому, что исчезнут законы и суды, а потому, что исчезнет главное: доверие к тому, что справедливость в этой системе действительно является главной ценностью и целью.

Аркадий Цейтлин

* Внесен властями РФ в реестр «иноагентов».