— До 2022 года у тебя была растущая карьера в России: запуск «Белого парохода», участие в питчингах, фестивальная жизнь. Все это происходило на фоне растущей в России индустрии. Ты ощущала этот рост? Чувствовала ли себя «на коне»?

— Как оказалось, в нашей профессии — особенно в независимом авторском кино — ты почти никогда не чувствуешь себя «на коне». Да, амбиций у меня было много, и Россия тогда казалась страной новых возможностей: растущий рынок, где можно было делать многое из того, что уже существовало на Западе. Я училась в Лондоне, выбрала продюсерское направление и сделала в рамках учебы несколько короткометражных проектов. Уже после, когда я выбирала, куда ехать после учебы: во Францию, где я долго жила до этого, или в Россию, — Россия казалась более привлекательной. В первую очередь потому, что там было больше возможностей и, как ни странно, больше денег, особенно для дебютного кино и новых инициатив.

Можно сказать, что в каком-то смысле Россия тогда конкурировала с Европой. Мы постоянно видели успех российских фильмов. Я знала, что там есть мощная культурная среда, интересный андеграунд, сильные художники. И само кинематографическое сообщество мне казалось очень живым. У меня было с чем сравнить: я выросла в Европе, уехала из России в три года. И могу сказать, что такого количества креативных, глубоко мыслящих людей я больше нигде не встречала.

— И на этом фоне ты запускаешь довольно радикальные проекты: «Белый пароход», «Память Владлены Санду», «Папины письма». Деколониальное, антивоенное, антисоветское кино. Почему именно этот вектор?

— В первую очередь меня привлекали личные истории — особенно в «Памяти» и «Папиных письмах». Это автобиографические истории реальных людей, и именно их человеческий опыт меня тронул. То же самое и с «Белым пароходом» — фильм во многом основан на личном опыте автора. Все эти фильмы в первую очередь поэтические и личные, а уже потом — политические. Я не могу назвать политический вектор этих фильмов принципиальным выбором. Я не искала специально такие темы и, честно говоря, была довольно неопытна в отношении политической ситуации в России. Я не понимала, что эти проекты могут оказаться настолько чувствительными.

— То есть сначала — тебя заинтересовала поэтика каждой из этих историй, а уже на втором плане — политическое высказывание?

— Да, именно. В кино мы работаем с очень тонкой материей. В центре всегда личная история, но через нее мы видим культуру, историю и контекст страны. Эти фильмы происходят в прошлом, но отвечают на вопросы настоящего.

— Давай подробнее обсудим фильм «Память», как возникла идея этого фильма?

— Мы познакомились с Владленой Санду в 2015 году на «Кинотавре», где показывали мой короткометражный фильм «Путешествие Федора по Москве…» и ее фильм «Кира», который тогда получил приз жюри. Меня поразила эта работа — она была очень зрелой. Было видно, что Владлена режиссер, который точно знает, о чем говорит. Чуть позже она рассказала мне о проекте своей мечты — фильме, основанном на событиях ее жизни, который она хотела снимать в Чечне. Тогда еще не было даже синопсиса — только идея. В 2016 году мы начали разработку. Изначально это задумывалось как фотофильм из архивных материалов. Окончательную форму проект приобрел только к 2020 году. Тогда же получили первый грант от нидерландского фонда IDFA Bertha Fund.

— Это было финансирование от Минкульта России?

— Нет, никакого государственного финансирования из России не было. Все, что было потрачено на съемки в России, — это мои личные средства. Я интуитивно чувствовала срочность истории: становилось понятно, что чем дальше, тем сложнее будет снять этот фильм. Усиливалось давление на свободу слова, многие темы становились опасными. Мы также хотели успеть к 30-летию Чеченской войны. Съемки начались в Чечне в 2021 году.

— Как проходили сами съемки в республике?

— Я туда не поехала — это было бы риском для проекта. Появление женщины в качестве «главного» звена вызвало бы множество вопросов в самой Чечне. Мы работали через исполнительного продюсера — мужчину из Москвы, который был «лицом» фильма на месте. Команда находилась под постоянным наблюдением от заинтересованных лиц, чиновники, какие-то люди, которые задавали вопросы. Нас регулярно проверяли, спрашивали, что мы снимаем, хотели видеть материал. Съемка на пленку, кстати, помогла — мы могли честно сказать, что не можем показать отснятое сразу. Был придуман альтернативный сюжет, точнее, альтернативная причина съемок. Все думали, что это патриотический фильм, который снимается по государственному заказу. И в целом все выглядело довольно «самодеятельно»: небольшая команда, разрозненные ответы, минимальная техника. Это снижало напряжение и не вызывало агрессии.

В то же время художественный процесс у Владлены и ее команды был очень свободным, игровым. Они работали как дети — экспериментировали, пробовали, не ставили себе жестких ограничений.

И в этом смысле они были абсолютно свободны. Это ощущение свободы напрямую передавалось в визуальный язык фильма. Все превращалось в поэтичный, очень тонкий визуал, который мы видим на экране. Со стороны — особенно для более строгих представителей власти — все это выглядело просто как игра, баловство. Что нам очень сильно помогло.

— Я хочу вернуться немного назад: вы не подавали проект на грант Министерства культуры — это было осознанное решение? Ведь с другими фильмами ты участвовала в госфинансировании. Например, с «Белым пароходом».

— «Белый пароход» — единственный фильм, на который я получала деньги в Министерстве культуры. Мы подавали и «Память» — это было в 2020 году. Но у Владлены уже был опыт взаимодействия с министерством. Ее фильм «Святый боже» — который я всем очень советую — во многом предшественник «Памяти», тоже основанный на личной истории, но выполненный в совершенно иной, визуальной форме. Этот фильм получил множество международных наград, однако в свое время не получил прокатного удостоверения. То есть с практиками цензуры она уже была знакома. И мы понимали, что фильм о чеченской войне вряд ли получит поддержку. Шансов было немного. Мы все равно подали — но не прошли даже первый этап. Нам, впрочем, был важен сам факт отказа — официальный документ. Потому что, например, для совместного производства с Францией это необходимо: европейские партнеры часто спрашивают, почему мы не пытаемся получить финансирование в России.

— Вы покинули Россию в 2022-м и завершали фильм уже за границей?

— Да, съемки проходили в Чечне, Крыму и Москве. В Крыму мы снимали, потому что Владлена там родилась — в Феодосии, еще в СССР. Постпродакшн завершался уже во Франции. Огромную роль сыграла поддержка французского института. После февраля 2022 года вся пленка оставалась в Москве, на «Мосфильме». Владлена настояла на том, чтобы срочно ее вывезти, — тогда это казалось паникой, но оказалось абсолютно правильным решением. Всего было около 88 банок пленки — колоссальный объем. Благодаря французским партнерам нам удалось безопасно перевезти весь материал.

— Премьера фильма состоялась на ведущем мировом кинофестивале в Венеции. Как это произошло?

— Для меня, как человека, выросшего во Франции, фестивалем номер один всегда оставались Канны. Поэтому одной из главных целей было попасть именно туда. Я изучала программы, пыталась понять, как правильно позиционировать проект, кому его показывать, чтобы повысить шансы. В прошлом году, еще на стадии постпродакшна, мы отправили фильм в Канны. И прошли в финальные этапы отбора сразу в две секции: «Двухнедельник режиссеров» и «Неделя критики». «Неделя критики» была нашим приоритетом. Конечно, попасть в основной конкурс было бы идеально, но мы понимали, что это маловероятно. К сожалению, в итоге нас не выбрали. Позже мы узнали, что в «Неделе критики» выбирали между нашим фильмом и фильмом «Имаго» Дени Питсаева — и выбрали его. Это тоже фильм на чеченскую тему. Тем не менее именно это стало отправной точкой для дальнейшей судьбы фильма — его премьеры в Венеции. Директор «Недели критики» порекомендовала наш фильм директору программы Giornate degli Autori. В итоге фильм пригласили в Венецию.

— Как приняли фильм?

— Прием был замечательный. Более того, мы открывали программу — что большая честь. Лично для меня самым важным было то, что зрители и критики точно считали изначальную интенцию Владлены. Все крупные издания писали о фильме, и это были не пересказы пресс-кита, а их собственное восприятие. Их реакция была очень близка авторской задумке. Это значит, что фильм «работает» сам по себе — и это лучшая оценка.

— Ваш фильм катается по главным кинофестивалям мира, проходят показы, про вас пишет пресса. Ты считаешь, это успех для проекта такого рода?

— Для меня понятие успеха изменилось. Уже то, что фильм был завершен, — это успех. У нас было слишком много препятствий, и сдаться было бы легко. С другой стороны, если говорить индустриально: у фильма до сих пор нет дистрибьютора во Франции, его не поддержал ни один телеканал. В профессиональной среде это считается неуспехом. Но при этом фильм путешествует по миру, участвует в фестивалях, получает награды. Впереди — премьеры в США и Азии, в том числе в Гонконге. И пройдя весь этот путь, я гораздо лучше понимаю, насколько сложно туда попасть и чего стоит каждая победа. Я еще должна отметить, что участие на фестивалях, поездки для продюсера — все это оплачивается самостоятельно. Даже самые крупные фестивали редко платят за продюсера. Это накладывает дополнительные расходы и траты, фильм требует затрат даже после окончания работы над ним. Но при этом основная поддержка приходит от коллег — других продюсеров, которые понимают, через что ты прошел. Для меня это очень важно. Может быть, это — успех.

— У вас нет прокатчика, дистрибьютора. Может ли это быть связано с тем, что фильм связан с российским контекстом?

— Например, наш проект финансировался в основном в 2022 году, и в целом фильмы на российские темы все равно получают финансирование. Но вопрос уже в самом прокате. Мне кажется, что если фильм про Россию, то от него сейчас ждут очень поляризированной, четко выраженной политической позиции. Мы это видим, например, по фильмам, которые доходят до «Оскара». А фильмы, которые не высказываются напрямую или не несут такой задачи, имеют меньше шансов. Кроме того, сам факт того, что фильм на русском языке, уже становится проблемой — сейчас больше, чем раньше. Хотя раньше такая проблема была у всех неанглоязычных фильмов. В принципе, у авторского кино и так мало шансов выйти в международную дистрибуцию. И здесь это тоже играет против нас: язык, формат, гибридность — арт-док, который сложно позиционировать. Даже для французского рынка это оказывается сложным.

— Ты много говоришь о сложностях своей работы, что в этом процессе тебя мотивирует продолжать дальше?

— С одной стороны, есть истории, которые просто невозможно не рассказать. Они как будто сами настаивают на своем рождении. И для меня очень важна своевременность этих историй. Опять же, наш фильм «Память» — один из первых масштабных проектов о чеченской войне, рассказанный через взгляд ребенка. И в момент, когда в мире происходило множество конфликтов и кризисов, эта тема была особенно актуальной — потому что это кино о детях, которые оказываются внутри войны и не могут ничего изменить. Я пришла в профессию, потому что хотела рассказывать истории и делиться ими. В независимом кино ты сам решаешь, что поддерживать, во что вкладывать свои силы, энергию и ресурсы.