Они войдут в заячьи ловушки

— Если они выйдут с моря, мы встретим их гарпуном.
А если пойдут по льду, в обход, они войдут в заячьи ловушки,
сказал мне мой друг Питер, охотник на белого медведя из Сиорапалука.

Он говорил спокойно, как говорят о ветре или о приливе. В его голосе не было угрозы.

Он говорил это так же просто, как говорят: лед поломался,
ветер сменился, снегопад продлится неделю.

Заячьи ловушки стоят здесь четыре с половиной тысячи лет.
Тот, кто не знает, что это, видит лишь камни.
Геометрию. Лабиринты.

Тайнопись, оставленную для умных существ, пролетающих над землей.

Но ловушка не перестает быть ловушкой, если ты забыл, для чего она сложена.

Здесь, в стране Туле, описанной еще Геродотом, жили люди задолго до того, как землю начали измерять и делить на страны.

Люди, пришедшие из Сибири, жили без карт и без имен на картах.
Они не знали слова «карта», потому что сама земля была картой.

Они договаривались с морем. И пользовались железом, пришедшим с неба, — метеоритом, упавшим сюда 10 тысяч лет назад. Они были уверены, что в мире других людей нет.

И их никто не спешил разубеждать.

Пока в 1818 году к их берегу не подошел корабль.

Гордые эскимосы решили, что это огромный кит-людоед. Кит выплюнул съеденных им людей, они вышли из его пасти живые и невредимые, и у в руках у них были карты и ружья. А на самом ките был флаг. Для всего этого у эскимосов не было слов.

Главным среди прибывших был человек по имени Джон Росс. Он был тулук — англичанин, как выяснилось потом. Выменяв у эскимосов собачью упряжку, сделанную из кости нарвала, Росс написал в своем дневнике, что открыл новую землю и людей. Он назвал их «арктическими горцами» и посвятил свое открытие британской короне. И было неважно, что на этой земле люди уже жили, охотились и умирали тысячи лет. И у людей было имя.

— Он просто не понимает, — говорит наша тетя Найяннгуак с острова Диско, послушав речь Трампа в Вашингтоне.

Я хочу написать ему письмо и пригласить его к себе в гости. Пусть спит в моей кровати. Я посплю на диване. Представь себе: он проснется в четыре утра от воя собак и увидит, как я заканчиваю шить куртку для моего сына и сапоги для внука. А потом я сделаю для него завтрак. Хороший гренландский завтрак.

Он спросит:

— Ты так рано сходила в магазин?

— Нет, моя еда не из магазина.

В магазине датская еда. А завтра будет американская?

Я не покупаю еду в магазине.

Как можно есть еду, если не знаешь, где она жила?

Нет. Уж лучше мы будем есть свою нерпу и своего кита. Мы знаем, откуда они пришли.

Найяннгуак, которой исполнилось 75 лет, говорит, что все беды приходят от неведения.

Не от злобы. Не от войны. А от незнания.

В Гренландии, где все официально христиане, люди по-прежнему молятся Сассума Арнаа — Матери Моря.

Одна из самых важных молитв здесь звучит так:
«Сассума Аарнаа, Мать Моря, прости нас за наше неведение».

Слово «невежество» слишком громкое для Гренландии.
Правильнее сказать именно так. Неведение.

И говорят не «прости нас», а «прости нас за то, что мы не знали».

Сассума Аарнаа слышит только правду.

Ни один действующий президент США так и не приехал в Гренландию.

Дональд Трамп называет гренландцев замечательными людьми.

Но кого из них он знает? Он никогда не был на этом острове, самом большом в мире. И все же уверен, что его надо купить. Или аннексировать.

Он называет Гренландию куском льда. В своей речи в Давосе он повторил это шесть раз. Для моей семьи это было чересчур.

Он, возможно, не знал, что «кусок льда» — это старое оскорбление.

Так Гренландию называли некоторые датчане, недовольные тем, что платят блок-гранты этой «кучке бездельников и дармоедов».

— Он, наверное, перепутал Гренландию с Антарктидой, — сказал наш дядя Джон Хансен, легендарный гренландский трубадур. — Или, может быть, со Свальбардом?

Кусок льда — это место без памяти.

Без мертвых.

Без имен.

Это индустриальный холодильник.

В Антарктиде нет предков. Там только временные люди.

Они приходят и уходят.

Здесь каждый камень — свидетель.

Каждая заячья ловушка — документ.

И присутствие людей — старше любого договора.

Работа безумного человека

Гренландия — очень длинная страна. Однажды мой друг Лонни Дюпре обогнул ее целиком — на каяке и на собачьих упряжках. На это у него ушло пять лет.

В Гренландии нет дорог. Добраться до родных, живущих в другом поселке, можно либо по льду на собаках, либо по воде на лодке, либо по воздуху. И потому север, юг, восток и запад живут как разные миры.

Недавно в Туну, на востоке, всерьез заговорили о том, чтобы отделиться от Западной Гренландии: и действительно, почему бы нет?
А на севере народ инугхуит — те, кого раньше называли полярными эскимосами, — считают Калааллисут, основной язык Гренландии, иностранным. Не враждебным. Просто чужим.

— Нас всего 57 тысяч, — сказал мне Ларс-Эмиль Йохансен, один из трех отцов гренландской автономии, бывший премьер-министр и председатель парламента. — Мы очень разные. Совсем разные. И все же мы одно целое.

Ларс-Эмиль, которого люди нашего поколения называют революционером и крушителем старых колониальных порядков, родился в 1946 году в маленьком поселке Иллорсуит, где в начале 1930-х жил и рисовал Рокуэлл Кент. Ларс-Эмиль вспоминает, что мужчины Иллорсуита по очереди собирались убить Кинти за все его бесконечные безобразия, но в итоге не убили — пусть живет этот несчастный человек, который крадет наших женщин из-за своего одиночества.

Иллорсуит, где я провела свои лучшие годы в Гренландии, был смыт в 2017 году волной цунами — здесь тоже бывают землетрясения. Старые дома ушли в море.

А фундамент дома Кента, где когда-то проходили знаменитые вечеринки, стал грудой камней.

— И все потому, что мы — остров, — с удовлетворением сказал мне Ларс-Эмиль.

И действительно, Аляска, Нунавут, Чукотка — это материк.

Материк тянет за собой.

Материк поглощает и переваривает.

Почти везде, кроме Гренландии, исчезли язык, собачья упряжка и охота с гарпуном.

Многих этот остров манил, многие пытались овладеть им.

Викинги распахивали поля.

Их очертания до сих пор видны из фьордов Нуука.

Но когда прекратились поставки дерева с материка во время долгой войны, они остались одни.

У них было время научиться жить без дерева.

Но они не захотели.

Или не смогли.

И исчезли.

— Наши предки шли к этому острову тысячелетиями, — сказала мне моя старая подруга Наварана К’авигак, правнучка Килларсуака — шамана и авантюриста, возглавившего последнюю миграцию из Канады в Гренландию. Она сама повторила этот путь в 2012 году. И об этом был снят замечательный фильм «Точка исчезновения».

На протяжении тысячелетий люди шли сюда без карт и компасов. Через дрейфующие льды, в полной темноте, с младенцами на руках.

Ученые спорят до сих пор — зачем.

Мой покойный муж, полярный исследователь Оле Йорген Хаммекен, знал ответ. Они шли, потому что верили: это их земля обетованная.

Иначе они остались бы там, где больше зелени и зверя.

По дороге на них нападали индейцы, и им приходилось уходить все дальше на север, во льды, в длинную полярную ночь. Они уходили от стычек, от конфликтов.

Резня, убийство, война — в Арктике это непозволительная роскошь.

Неслучайно здесь до недавнего времени не было слова «война».

Пятнадцать лет назад, когда еще были живы старики в Сиорапалуке, я как-то попыталась объяснить им концепт обезличенной войны.

Новое слово, это новояз, — война — появилось недавно.

И дословно означает: «бессмысленная работа безумного человека».

Все лишнее делает тебя рабом

После Нового года мне позвонили мои молодые знакомые, работающие на Уолл-стрит. Они собрались купить землю в Гренландии, желательно много, и попросили меня быть их посредником в переговорах. Это были умные молодые люди, закончившие Гарвард и Принстон, они успели сделать миллионы для своих фондов.

— Но в Гренландии нельзя купить или продать землю.

— Siri, можно ли купить землю в Гренландии? — услышала я на другом конце провода.

Конечно, они не поверили мне.

В Гренландии земля принадлежит всем.

Двери в домах, кстати, обычно не запирают.

Я могу оставить все свои ценности на столе и уехать на охоту на неделю, не беспокоясь о том, что они исчезнут.

У эскимосов до прихода христианских миссионеров не было понятия греха.

Но было одно правило: нельзя лгать.

Лжецам не было места среди людей. Если человек продолжал врать, ему приходилось уйти от людей и стать кивитоком — жить в одиночестве, как живут белые медведи.

— Мы считаем, что наши предки придумали очень справедливое общество, которому бы позавидовали многие современные философы, — сказал мне Ларс-Эмиль. — Земля принадлежала всем, еду в первую очередь отдавали тем, кто не мог охотиться, было не принято врать, красть и хвастаться, а конфликты решались с помощью дуэли на бубнах: тот, над кем смеялись больше, считался проигравшим.

На острове все знают, что счастье и благополучие — не в изобилии вещей.

Человеку не нужно лишнего. Все лишнее делает его рабом.
Люди каждый день снимают свои айсберги — на рассвете и на закате, и даже ночью.

Для многих полярная ночь — лучшее время года.

Всего этого не понимает Трамп.

Дача в Кангерлуке — рядом с дармоедами

В эти дни Гренландия не похожа сама на себя. Сейчас она наводнена слухами, одетыми не по погоде военными и теряющими самообладание репортерами. Репортеры барахтаются в пене, разогнанной шумовкой Трампа: они бегают по Нууку, пытаясь понять подслушанные разговоры, перевести обрывки слов, ужасаются ценам на авиабилеты и на картошку в магазинах и снова стараются узнать друг у друга: не слышал ли кто-нибудь чего-нибудь. Но нет, никто ничего не слышал.

— Как будто она спала и ее разбудили, — сказал про Гренландию мой товарищ Андреас из маленького Кангерлука, где сегодня живет только четыре человека. — Вчера не было ни души, а сегодня все хотят купить у нас в деревне «дачу». И желательно две. Были здесь исландцы, норвежцы и даже один поляк. Как же хорошо было, когда про нас никто не знал!..

Еще недавно про Гренландию мало что знали не только в Америке, но и в самой Дании.

Большинство датчан никогда не были в Гренландии. Они были в Австралии и в Южной Америке, но никогда не были в провинции, составляющей 98% их собственной страны. Правда, в отличие от Трампа, датчане видели на улицах и площадях датских городов гренландцев — как правило, тех, кто просит подаяния или только что вышел из бара. О гренландцах говорили так: «кучка бездельников и дармоедов».

После Трампа датчане проснулись. И поняли, что «кусок льда» и «кучка дармоедов» — плохое описание страны.

Все эти годы, пока датчане считали Гренландию обузой, она тихо дрейфовала в сторону США. Без давления. Без насилия. Почти добровольно.

Молодежь Гренландии говорила по-английски и смотрела на Запад. Америка была не то чтобы лучше или хуже: Америка была символом будущего, а Дания — занудливая и лицемерная — была символом прошлого.

У США была мягкая сила. Но что для Трампа мягкая сила? Если нет бумажки с его именем —значит, этого нет вообще. Одной фразой он превратил симпатию гренландцев в настороженность, а дрейф — в сопротивление. Он дал гренландцам то, чего у них давно не было: образ монстра-хищника, притаившегося у входа в деревню. И именно в этот момент Дания из колониального опекуна, противного, старого и надоевшего, вдруг превратилась в щит. А Гренландия вспомнила, что она не товар.

Подо льдом — Бог

Сегодня в Гренландии никто не верит, что Трампу нужны редкоземельные материалы или новые базы на севере и востоке. У США в Гренландии было всё или почти всё, о чем можно только мечтать. Но что же тогда на самом деле?

В последние дни я слышу от друзей и родственников, что Трамп, возможно, схватился за остров, потому что посмотрел четвертую серию «Молодого папы». Там главный герой в исполнении Джуда Лоу спрашивает у очаровательной премьер-министра Гренландии: «Что находится подо всем этим льдом?» — «Ученые думают, что там разрозненные архипелаги» — ответила премьер-министр. «Нет, — покачал головой молодой папа. — Я думаю, что там находится Бог».

Под ледяным щитом Гренландии может быть все что угодно. Дедушки и бабушки моего мужа рассказывали про живущих там лилипутов, способных перенести гору на своем мизинце, про одноногих гигантов, про странных существ — собак с человечьими головами — и про вход в землю или куда-то еще.

— Кто знает, может, Трамп что-то знает, чего не знает никто. Или думает, что он знает. Кто знает… — сказал мне наш племянник Нильс-Отто.

В итоге пока решили делать то, что делали всегда:
ждать.

Ждать, пока уйдет туман.
Пока кончится пурга.
Пока встанет лед.
Гренландия умеет ждать.

Галя Морелл, журналист, фотограф, исследователь Арктик