Юрий Смирнов жил в Москве на Лесной улице, напротив Бутырской тюрьмы и пивного ларька. «Во время разных праздников Бутырская тюрьма, расположенная напротив нашего дома, тоже ликует. Во время салютов оттуда слышны возгласы и здравицы. В честь запуска, например, доносилось: «Свободу греческим патриотам!»

А пивной ларёк? Ну, ларёк как ларёк, пиво как пиво, кружки как кружки, люди как люди, всё обыденно, как будто так было всегда и будет всегда, тюрьма и пивной ларёк по соседству.

А ещё неподалёку Тишинский рынок, Тишинка. Там татары продают хорошую военную амуницию, новые сапоги, комбинезоны, портупеи. Инвалид не просит, а царственно принимает милостыню в виде звонких медяков. Напротив сквер, Смирнов и туда захаживал. В сквере забулдыги скидываются, чтобы вскладчину взять бутылку, кто-то качает права: «Я тоже 17 копеек сдал!» Милиционер — «лейтенант молочно-восковой спелости» — волоком по земле, как куль, тащит пьяную старуху, которая отдаёт честь прохожим.

Погода ничего, неплохая, с оттенком безумия, со вкусом бредятины.

«По безоблачному небу плыли кучевые облака». «На спинах спортсменов белели нагрудные номера». Смешно.

Обычная жизнь советского человека — работал прорабом на стройке, потом уходит в НИИ, инженером, переходит в «Союзводпроект», там решает проблемы ирригации и дренажа и готовит бумаги для начальства, для конгресса, но в голове этого инженера всё время вертится рой слов, и в душе то тоска, то удивление; как всю обыденность абсурда и абсурд обыденности влить в стихи?

Строится жизнь Смирнова, течёт и идёт в том времени, которое потом назовут «брежневским застоем»; теперь, через много лет, от неё остались только стихотворения (это главное) и разрозненные камешки фактов. Знаем, что учился в военно-морском училище, стоял на часах с трёхлинейкой в руке и противогазом на боку, охраняя бочку с песком, жил в огромной мрачной казарме и был исключён из училища «за дерзость», но в чём состояла дерзость, не знаем; знаем, что на год загремел в стройбат, знаем, что после учился в институте городского строительства и был выпущен в жизнь инженером, который для подработки брался писать сценарии научно-популярных и сельскохозяйственных фильмов — так и жил, с женой и сыном, скромный поэт, слагатель негромких строк, не открывающий Америк.

Виден жизни рост — у него выходит сборник стихов, и вот уже новое достижение. «11 июня [1970 года]. Телефонный звонок: — Юрочка? — Да. — Это Петя Вегин. Сообщаю тебе об ужасном событии — тебя вчера приняли в СП. — Боже мой, что же мне теперь делать?»

Итак, он не кто-нибудь теперь, а член Союза писателей и поэтому иногда захаживает в ресторан Центрального дома литераторов, чтобы посидеть в благолепии литературы, выпить водочки.

«не пророк, не мессия»; где-то шумят витии, гремят поэты громкой славы, позируют на авансцене клетчатые пиджаки, красные шарфы, манерные голоса и позы, герои, фрондёры, но всё это не его жизнь. А надо жить своей.

Но чтобы жить своей жизнью, надо её нащупать, найти, обрести, так, как он ищет и обретает свою интонацию в беспрерывной работе ума и души, в сотнях строк, которые останутся после него.

Странные сны снятся ему. В одном он был японцем. В другом был знаком с Суворовым. Потом — во сне? наяву? в стихе! — был эмиром Омана и возопил в горе: «Зачем ты эмиром Омана, О мама, меня родила?» И что из всего этого следует? Мысль: «Пространства и времени не существует. Их выдумали люди, чтобы не заблудиться».

В оставшихся после Смирнова разрозненных записях нет объяснений, он писал это для себя, а не для нас, и поэтому нам не дано узнать обстоятельств. «Познакомился с неким Маратом. Очень развязен и шумен. При знакомстве удивленно спросил у него: «Разве тебя еще не зарезали в ванной̆?»

Марат московский и Марат парижский — одно лицо?

«Быть знаменитым некрасиво» — с высоты Олимпа, из своего особняка в писательском Переделкино — ну какой особняк, по нынешним временам дощатая дача с террасой — вещнул Пастернак, сам знаменитый по уши, поучающе сообщил всем тем сочиняющим, слагающим, пишущим, которые, как Смирнов, пожизненно и посмертно незнамениты. Впрочем, и у него был свой час славы — на Новый 1972 год к нему подошёл председатель месткома и попросил написать стихи в стенгазету — вы же поэт! Но слишком философскими оказались стихи, предместкома их забраковал, сказал, в бухгалтерии есть Инга Мефодьевна, она напишет лучше…

Самому Смирнову стихотворения позднего Пастернака «с признаками старческого морализаторства» нравились, сам он на классика не посягал, это я, автор, в рассказе о чужой жизни разошёлся сверх меры.

И от зорьки до времени мы все там живём.

Ноябрьским вечером опять пошёл в ресторан Дома литераторов посидеть немного, выпить чуток, как не раз ходил, а утром был найден мёртвым на заднем крыльце — вот и все обстоятельства смерти поэта Смирнова, о жизни которого не очень много известно.

Бывает, ночной прохожий
Близкого друга дороже.

1958

Люди живут убого,
День ото дня лютей.
Люди забыли бога,
Бог позабыл людей.
Гложет людей тревога,
Тесно в мире идей.
Знаю, что нету бога.
Скоро не будет людей.

1962

Что выделывают голуби
В вышине над головой
Между стен, как будто в проруби
Беспредельно голубой!
…Что выделывают голуби
Над Бутырскою тюрьмой.

1967

Рыжая осень. По склонам —
Листьев кленовых следы.
И над теченьем студеным
Словно повисли сады.

В этом разгуле багрянца,
Золота и желтизны
Люди — почти иностранцы
Из очень трезвой страны.

На павильоне садовом,
Ветхом, подкрашенном вновь, —
Смыслом наполнено новым:
«Тося и Митя — Любовь».

Тут посреди беспорядка
Надпись у всех на виду…
Роскошь. Период упадка.
Осень в Нескучном саду.

18 октября 1968

Рядом с храмом стадион.
Тут по регби встреча,
И стоит в округе стон
Наподобье веча.

Давит стенка «голубых»,
«Желтые» в защите.
Коль получите под дых,
Тут уж не взыщите.

Краснолицый капитан
Повернулся круто.
Устремился по пятам
«Чистильщик» Васюта.

Пал Васюта недвижим,
Дышит конвульсивно,
Потому что он режим
Нарушал спортивный.

Стадион кругом ревет,
И в разгаре встреча.
Где-то с посохом бредет
Иоанн Предтеча.

1972

Страдала героиня.
Ты вместе с ней страдал.
Рыдала героиня.
Ты вместе с ней рыдал.

Спать не ложился, медлил.
Роман читал всю ночь.
А нищего заметил,
Пошел скорее прочь.

11 ноября 1972

Неужто прав мудрец
Блистательной эпохи:
Кто не дурак — подлец,
Урвать спешащий крохи?

Все ближе пустота,
Сердечное удушье,
Когда и доброта —
Лишь признак равнодушья.

Январь 1974

Что-то в жизни изменилось,
Всё не то.
То ли сердце износилось,
То ль пальто.

Пролетают зимы, вёсны
И года
Как-то очень несерьёзно,
В никуда.

Лиц забытых вереница,
Слабый свет…
А потом: «Пожалте бриться» —
И привет.

1975

Мне участь такая обрыдла —
Ходатаем собственным быть
У малопочтенного быдла.
Уж лучше без просыпу пить.

Январь 1975

Отчизну забывать грешно.
Но признаваться ей в любви смешно,
И делать это так велеречиво,
Что хочется сказать:— Не говори красиво…
Ты матери, вскормившей молоком,
О чувствах не твердишь, бия в грудь кулаком?
К такому часто прибегают средству
Лишь те, кто хочет отхватить наследство…
Любовь стыдлива, прячется меж строк,
Чуть что — закроется, как пред грозой цветок.

30 июля 1807 году от Р.Х.

Променяю лето
На покой зимы.
Если счастья нету,
Не возьмешь взаймы.

Мне твоя улыбка
Больше не нужна,
Золотая рыбка —
Бывшая жена…

1960

Сыро в городе. Мокнут рамы.
На стекле запотевшем след.
Многословны герои драмы,
И неспешно скрипит сюжет.

1974

Живой поэт не нужен никому,
Да и себе он — горемыка — в тягость.

1974