***

Куда податься молодому многообещающему краснодипломнику космического факультета одного из ведущих отечественных технических вузов? Как куда? В Сколково. Почему в Сколково? Потому что там беспилотники. Беспилотники? А как же космос?

Ты представить себе не можешь, сколько всего можно делать с этим, если добавить искусственный интеллект. Это ж будущее, всем понятно. Там от заказчиков отбоя нет, и государственная поддержка ого-го. Покручусь там, а потом посмотрим… У меня отличную идею приняли, уже делаем стендовые испытания.

— А потом?

— Потом поборемся с другими и будем говорить с заказчиками о запуске в серию. Представляешь? Мои идеи и, может, сразу в серию!

— Ты же понимаешь, что твои заказчики могут оказаться в погонах?

— Да какая разница! Идея-то классная, рабочая идея. И потом, все это закончится, а будущее останется, и я в нем буду рулить…

Глаза горят, заказчики строятся в очередь, перспективы сияют. А то, что гениальную идею покрасят в хаки, так это издержки времени.

***

Непривычные для последних лет морозы заставили горожан достать из шкафов подзабытое термобелье, пуховики на мембране и снегоступы Colambia. Но не вся амуниция сохранила за годы хранения свои свойства.

— Да и ерунда. Просто зашел на сайт и заказал себе новые ботинки.

— Погоди, но их же у нас тут нет, ушли они в двадцать втором, на какой сайт?

— Пф-ф-ф-ф… Это год-два назад надо было в каких-то чатах шариться, искать, что-то у кого-то мутного заказывать и придумывать, как перевести деньги, как привезти сюда. А тут две кнопки нажал, и вчера получил. Красота.

Да, чуть дороже, но так и так красота: у меня ботинки, у людей, кто это сделал, — работа, налоги платятся, экономика работает.

***

Когда-то, еще буквально несколько лет назад, они вместе смотрели матчи чемпионата мира по футболу, повесив на стене дома большой экран, настроив проектор, вытащив из квартир столы и пуфы, запасшись пивом и чипсами. Вместе орали и прыгали, когда кто-то забивал, и дружно ругались, когда они же проигрывали. А потом на двор упал февраль, кто-то уехал, кто-то уехал и вернулся, кто-то закрылся в четырех стенах и маршруте дом-работа-дом, а кто-то наклеил огромную бодрую «зетку» на машину и начал козырять дружбой с «пацанами за ленточкой». Когда выпал очередной большой снег, по старой памяти все взяли в руки лопаты.

— Слушай, Олимпиада же скоро, смотреть будешь?

— А чего ее смотреть? Эти пиндосы наших к себе не пустили же, нет больше Олимпиады!

— Ты чего? Ты же раньше лыжи смотрел, болел, орал, а это они же там…

— Еще раз что-то скажешь про этих гадов, я тебе нос сломаю…

И ведь сломал бы.

***

Щенки и собаки постарше привычно скакали по отведенной им площадке. Может, чуть более неуклюже скакали из-за зимних комбинезонов, в которые их обрядили заботливые хозяева в силу грянувших холодов. Обычный спокойный вечер, обычная прогулка, обычные дежурные разговоры ни о чем.

— Девочки, девочки, собирайтесь, забирайте своих, уходите, он опять идет!

Раскрасневшаяся пожилая дама с пекинесом в свитере на руках, чуть спотыкаясь, торопилась в сторону площадки по заснеженной дорожке.

— Идет опять со своим, и опять без намордника…

Все сразу всё поняли, засуетились, стали подзывать питомцев, брать их на поводки и двигаться в сторону дальнего выхода с площадки.

«Он» появился тут недавно. Чаще в цивильном, но иногда в чем-то цвета хаки, не всегда трезвый как стеклышко, но и не сильно выпивши. Скорее такой, расслабленно разговорчивый. Раньше его никто тут не видел, но, говорят, он где-то рядом давно жил, просто собаки у него не было. А теперь появилась, и он с ней потянулся в компанию, к людям. С ней, крупной молодой овчаркой, и со своими разговорами про то, что никто тут ничего не понимает, что все живут расслабленно и что вот у него еще был случай. Пару раз, выпив чуть больше обычного, на площадку не шел, а, медленно и не сильно уверенно, нарезая круги по окрестным улицам, громко и обиженно рассказывал что-то свое пространству. И не очень понятно, кого все старались больше избежать: игривой в силу возраста, но не сильно обученной командам овчарки или ее хозяина. И кому больше желали намордника. Но с его появлением и сквер с площадкой, и прилегающие переулки пустели. На всякий случай.

***

Телефон зазвонил совсем поздно вечером. Звонила дальняя родственница из южного региона России. Мы с ней обмениваемся сообщениями время от времени, не особо приставая друг к другу с расспросами: живы-здоровы, и ладно. Так, дежурные вопросы про детей-внуков, такие же дежурные ответы. А тут она позвонила.

— Слушай, ты тут спрашивала, как Ленка наша, а ей как раз помощь нужна. Ты же умная, может, что подскажешь. Они с подругой открыли магазинчик тут, подруга гробовые вложила, а Ленка — свои накопления, торгуют косметикой и всяким таким у нас тут, и хорошо пошло, хотят расширяться, и подумали, что, может им льготы какие полагаются, или субсидии, говорят же, что власти должны помогать… Не узнаешь?

А чего тут узнавать, оно же на виду. Налоговые льготы недавно ввели, займы предлагают. Дала контакты «Защитников России». Там точно должна быть программа для тех, кто гробовые превращает в будущее. Не может не быть.

***

Дворникам в нынешней зимней Москве не позавидуешь. Если не снегопад, то мороз, если не мороз, то скользкая оттепель, а потом снова снегопад. А людей в оранжевых жилетах стало как будто меньше в последнее время, да и не могло не стать: уж больно усердно особо одаренные патриотические граждане стали с ними бороться.

Тем более что общество накручено мигрантофобией и радостно одобряет любые инициативы против приезжих, не очень задумываясь, кто их будет возить на такси, кто будет выпекать им хлеб, привозить продукты из магазина, продавать фрукты и мести дворы и улицы. И вот выпал большой снег, город встал, горожане, чертыхаясь, поползли через сугробы на работу.

И тут вдруг группы и группочки в оранжевых жилетах внезапно возникли по всему центру. По дюжине человек тут и там откидывают снег не сильно ловко, но стараются, скребут. При каждой группе — молодой человек весьма ухоженного вида, ходит туда-сюда, дает указания, ежится от холода. А они, если приглядеться, совсем не традиционной дворницкой наружности, сильно более южной. Наугад спрашиваю девушку, замотанную по самые глаза в толстый шарф:

— De donde eres?

— De Cuba…

Вроде улыбается глазами, но тут же отворачивается и снова начинает скрести упрямый наст. Молодой человек ухоженного вида хмурит брови и движется к нам. Отхожу, не желая девушке неприятностей, и думаю, что же это за фантасмагория такая, в которой борьба с дворниками-таджиками привела к тому, что лопаты оказались в руках у карибских красавиц.

— А неплохо они убирают… Пока по прямой…

В предбаннике придворного магазина привалились к тумбе с рекламными лифлетами, попивают что-то теплое из термоса и смотрят что-то юмористическое на смартфонах пара наших местных, обычных и знакомых дворников. На их улице словно перевернулся самосвал с пряниками: за них чистят, они теперь как бы даже главные над кем-то. В кои-то веки. Спросила их, как им все это. А они и довольны:

— Мы потом пройдем, глянем, подсыплем соли, где надо…

Попросила их не сыпать слишком много, уж больно от соли плохо собакам, да и людям в хорошей обуви не слишком хорошо. Пообещали, кивнув понимающе. Они ж теперь как бы местные стали, надо соответствовать.

***

Конечно, и в наши времена были пионеры и зарницы, но видеть совсем мелких школьников в полной военизированной форме все еще непривычно. Песочный костюм, красный берет. Юнармия, похоже, плотно поселилась во многих школах, особенно в тех, где как грибы расцвели кадетские классы. И что бы там ни было с патриотическими инновациями в школах, почему-то именно вот эти береты как-то особо цепляют.

Особенно когда видишь совсем еще молодых родителей, провожающих своих чад в школу, а те строго просят берет правильно надеть, и делают это очень серьезно и сосредоточенно. А потом со школьного двора несется:

Вроде обычная детская школьная суета, и все бы ничего, но коктейль из «уроков о важном», «парт героев», беготни с препятствиями, новых предметов о защите Родины и новых учебников истории, переполненных величием, плюс эта самая форма с беретом, не отличимым от краповых беретов Росгвардии, делают все это весьма пугающим в перспективе. А теперь к этому прибавляются школы кибербезопасности, куда набирают с шести лет, и программы по управлению беспилотниками для тех, кто постарше. И тут юнармейские береты покажутся меньшим злом.

***

Девушка за рулем кое-как очищенного от снега седана, припаркованного носом в сугроб на углу одного из арбатских переулков, сосредоточенно вглядывается в навигатор, что-то на нем нажимает, потом откидывается на сиденье и закрывает глаза. Что-то явно идет не так. Открыв глаза, она оглядывается по сторонам и открывает окно:

— Вы не подскажете, как отсюда доехать до Павелецкого вокзала?

Вроде и недалеко, а задача не из простых, учитывая переплетение односторонних переулков и тотальную пробку на Садовом.

— Он пишет, что я в Химках!

— Совершенно не удивительно. Мне он пишет, что я в Шереметьево. Он теперь все время тут всем такое пишет. Здесь же интернет мобильный глушат везде: направо тут военные, налево — правительство. Курьеры и таксисты совсем с ума сходят. Так, запоминайте…

Продиктовав девушке маршрут, который она записала на диктофон (слава богу, что он пока работает без интернета), желаю ей пусть и не быстро, но добраться. Она благодарит:

— Но согласитесь, бесит это. Но ничего не поделаешь. Хорошо, что совсем пока не отключили…

Соглашаемся, что да, хорошо, и что, увы, действительно «пока».

***

То, что у России схлопнулся образ будущего, — не новость. Но то, что у нее начнет истончаться понимание того, в какой стороне теперь искать ее будущее в принципе, оказалось для многих неожиданной новостью. Даже те, кто худо-бедно примирился и с новыми реалиями в целом, и с бесконечностью Путина, и с СВО, оказались несколько не готовы к тому, что наше национальное историческое торнадо окажется внутри общемирового большого урагана.

Вся эта неопределенность привела к тому, что даже вполне вчера еще разумные люди стали, как за спасательный плот, хвататься за те заскорузлые, но проверенные временем идеи, которыми нынешняя власть пытается выстелить себе дорогу в будущее.

— Я читал твою статью про новую идеологию…

Бывший однокашник по университету посмотрел вроде ласково, но отчетливо осуждающе. Поджал губы и покачал головой.

— Ты ничего не понимаешь… Вот ты иронизируешь про то, что в центре всего должны быть семья, вера и служение. А что в этом плохого? Зачем ты вворачиваешь там эти твои «молись, служи, рожай», как будто-то какой-то пошлый лозунг. Подумай сама. Что в этом плохого? У тебя есть возражения против высоких морально-нравственных ориентиров? Или против того, чтобы всем быть вместе в трудный период? Против крепкой семьи? Коллективного дела? А что вместо этого?

И нечего ответить. Ведь я не буду напоминать ни ему, ни кому другому, как он сам учился в Европах, а потом туда бесконечно ездил, ездил и снова ездил. Как скакал на концертах запрещенных ныне групп, как сам писал тексты про свободу мысли, как изменил свою жизнь в какой-то момент и начал свое дело. Как восхищался новыми авторами, молодыми и вольными, как рассказывал о них с горящими глазами.

***

В какой-то момент разогнавшееся было на ожиданиях мира прошлого года ощущение понятности того, что дальше, стало истончаться не только у тех, кто и так провел эти четыре года, как на иголках, но и у тех, кто старательно жил в режиме «все в целом в порядке, а там посмотрим». Люди стали как будто тише, движения стали чуть замедленнее, все как будто стали приглядываться и прислушиваться к окружающему миру, пытаясь настолько старательно делать вид, что все нормально, что все стало заметным образом ненормально. А если спросить…

— Ты думаешь, оно в принципе кончится?..

Близкая знакомая, неплохо встроенная в современные реалии, с работой и доходом, смутно увязанными с чем-то пригосударственным, медленно мешает сахар в чае. Мы уже поговорили о детях и погодных катаклизмах, о выставках и концертах, об общих друзьях и планах на лето, и, видит бог, я не выводила ее на разговор о чем-то большем. Но, видимо, вопрос настолько перезрел, что сорвался сам собой. А у меня нет на него ответа, кроме как пожать плечами.

— Понимаешь, я честно ждала, что оно как-то постепенно вырулит. Не знаю, как и во что, но вырулит. А оно зависло, и ни взад, ни вперед. Кажется, что там, наверху, они тоже не знают. И тянут резину. А у меня операция скоро, и я боюсь. А вдруг что. И сын откладывал свадьбу «до мира», чтобы все могли быть. А теперь до когда? Пять лет, семь, десять?

Я ее понимаю и не понимаю. Да, многие из нас верили, приблизительно каждый день надеялись, что в любой день из этих тысячи четырехсот шестидесяти вдруг случится чудо — и настанет мир. Но надежда эта стала угасать, когда стало ясно, что тех, кому мир не нужен, вокруг тоже много, а иные их них сидят сильно выше, и именно они все решают. А есть те, кто хотел мира, но теперь и они злятся на то, что его так долго нет, и что тут и там вон страдают люди, погибают дети, и уже и им кажется, что нужен не мир, а победа.

Какая-то часть меня, та, которая когда-то бодро рассказывала окружающим, что «не существует исторических прецедентов бесконечных коррупционных режимов», готова подставить плечо и подтвердить, что нет, это всё не на вечно и так или иначе должно разрешиться. Но другая, новая я, прожившая последние четыре года, внимательно эти года изнутри разглядывавшая, готова лишь предложить вариант в то, что слово «после» существует не просто так: у всего на свете в принципе оно должно быть.

Другое дело, что я теперь совершенно не уверена, что нам грядущее «после» точно понравится.