Доклад Федеральной службы государственной статистики «Социально-экономическое положение России. 2025 год» фиксирует не просто ежегодную динамику ВВП, а окончательное оформление новой социально-экономической парадигмы. Данные, представленные в нем, не оставляют места для альтернативных интерпретаций: экономика России завершила многолетний переходный цикл, окончательно отказавшись от модели, основанной на сырьевом экспорте и интегрированном в глобальные цепочки потребительском рынке. На смену ей пришла модель централизованного, мобилизационного управления ресурсами, где приоритеты определяются не рыночными сигналами, а логикой правительственных приоритетов.

Результатом этого масштабного перехода стал не просто замедленный рост, а качественное расслоение хозяйственного организма на два параллельных, слабо связанных экономических контура, демонстрирующих диаметрально противоположную динамику. Общий рост валового внутреннего продукта на 1% является в этой связи не показателем проблем в экономике, как считают критики, или сбалансированного развития, как утверждают оптимисты, но всего лишь арифметическим компромиссом, статистическим усреднением между глубоким спадом в одних секторах и искусственно стимулируемым бумом в других. Это ключевой тезис, который позволяет расшифровать весь массив представленных данных.

I. Стабильно среднее

Данные Росстата по 2025 году подтверждают, что структурная трансформация экономики, осуществляемая правительством, проходит успешно и действительно приводит к формированию новой экономической модели, конечные параметры которой можно наблюдать уже сегодня. Главным макроэкономическим результатом года стал переход к качественно иным темпам роста. После мощного восстановительного рывка 2023–2024 годов, обеспеченного экстремальным ростом бюджетных расходов, когда реальный ВВП суммарно вырос на 9,3%, экономика резко замедлилась, демонстрируя эффект «отключения форсажа». Прирост валового внутреннего продукта в 2025 году составил ровно 1% (101% к 2024 году). Для наглядности понимания траектории: в 2024 году рост был 4,9%, а в 2023-м — 4,4%. Эта экспоненциально затухающая кривая — идеальная иллюстрация исчерпания инерционного импульса и перехода к фазе структурного регулирования, где показатели скорости намеренно приносятся в жертву контролю над направлением и перераспределением ресурсов.

В номинальном выражении масштаб экономики достиг 213 515,8 млрд рублей. Однако истинную природу этого роста раскрывает индекс-дефлятор ВВП, составивший 104,5%. Проведя простые арифметические расчеты, мы обнаруживаем, что из номинального прироста примерно 4,5 процентных пункта были обеспечены не созданием новых физических объемов товаров и услуг, а исключительно ростом их цен.

Таким образом, единственный процент реального роста — это тончайшая прослойка добавленной стоимости, которая едва компенсирует структурное сжатие в одних секторах за счет целенаправленной бюджетной накачки других. Это указывает на то, что экономика вошла в режим, где номинальные показатели поддерживаются инфляционными и фискальными методами, в то время как реальное содержание роста остается минимальным.

Инвестиционная активность однозначно подтверждает этот тезис. За период январь–сентябрь 2025 года инвестиции в основной капитал составили 26 345,6 млрд рублей, что всего на 0,5% (100,5%) больше аналогичного периода 2024 года. Контраст с предыдущим годом является разительным: тогда рост за тот же период фиксировался на уровне 9,0%. Это означает окончание фазы экстенсивных восстановительных вложений, которые в той или иной мере затрагивали широкий спектр отраслей, и переход к жестко сфокусированному, точечному финансированию.

Теперь инвестиционные потоки определяются не логикой рыночной доходности или долгосрочного частного спроса, а исключительно государственными приоритетами. Деньги перестали литься широким фронтом; теперь они направляются строго по целевым каналам, подобно шлангу высокого давления, который используется для полива лишь избранных «грядок» в народнохозяйственном комплексе.

II. Промышленный ландшафт: великое перераспределение и рождение «архипелага»

Именно в данных по промышленному производству стратегия централизованного управления ресурсами проявляется с максимальной отчетливостью, проводя четкую недвусмысленную демаркационную линию между «избранными» и «остальными». Общий индекс обрабатывающих производств, составивший 103,6%, является в этом контексте статистической абстракцией, маскирующей радикальную внутреннюю диспропорцию.

А. Архипелаг роста: сектора, питаемые исключительно государственным заказом и бюджетными трансфертами. Реальный драйвер формального роста — узкая, четко очерченная группа отраслей, чей спрос гарантирован не колебаниями потребительского рынка, а объемом и структурой государственной казны. Это острова, существующие по своим, нерыночным законам, где главным критерием являются объемы выполнения государственного задания и освоения выделенных средств.

• Производство компьютеров, электронных и оптических изделий: +11,7% (индекс 111,7%). Рост оборота до 4027,9 млрд рублей обеспечен практически исключительно масштабными закупками для нужд приоритетного сектора и отчасти — замещающей потребительской электроникой. Принципиально важно отметить, что динамика производства прочей бытовой электроники, ориентированной на массового покупателя, остается вялой, что подчеркивает узкую целевую направленность наблюдаемого бума.
• Производство лекарственных средств и материалов: +15,4% (индекс 115,4%). Оборот в 2050,3 млрд рублей достигнут вследствие последовательной политики ограничения импорта. Рост носит ярко выраженный административно-замещающий характер, стимулируемый прямыми государственными субсидиями, механизмами принудительного лицензирования и объемными долгосрочными госзакупками для медицинских учреждений. Это классический пример роста, порожденного не рыночным спросом, а административным решением.
• Производство готовых металлических изделий, кроме машин и оборудования: +17,1% (индекс 117,1%). Это наиболее показательный и наглядный пример. Взлет оборота до 8251,9 млрд рублей физически и экономически невозможен без существования колоссальных заказов на металлоизделия, финансируемых правительством. Данная отрасль стала прямым индикатором активности государства как главного инвестора и заказчика.
• Производство прочих транспортных средств и оборудования: +32,0% (индекс 132,0%). Этот агрегированный сектор, включающий судо- и авиастроение, железнодорожное машиностроение (производство 1396 грузовых вагонов, 263 электровозов), также питается из двух основных источников: федерального бюджета и инвестиционных программ госкомпаний-монополистов. Его динамика оторвана от конъюнктуры транспортного рынка и определяется государственными планами развития инфраструктуры.

Этот «архипелаг» существует в иной экономической реальности. Его рентабельность и объемы задаются не потребительскими предпочтениями или экспортной конкурентоспособностью, а политической целесообразностью и объемом бюджетного финансирования. Он является прямым наследником и материальным воплощением логики мобилизационной индустриализации, где главным заказчиком и потребителем выступает само государство.

Б. Материк стагнации: потребительская промышленность и управляемое сжатие обыденности. За пределами целенаправленного государственного внимания картина является зеркально противоположной. Отрасли, традиционно работающие на конечного потребителя и не включенные в список стратегических приоритетов, демонстрируют устойчивый спад, что отражает истинное состояние платежеспособного спроса основной массы населения.

• Производство автотранспортных средств, прицепов и полуприцепов: -23,1% (индекс 76,9%). Это безусловная катастрофа целого сектора. Выпуск легковых автомобилей рухнул до 673 тыс. штук (-11,8%), автобусов — до 9,4 тыс. (-38,4%). Оборот отрасли сократился до 3166,4 млрд рублей (92,2% в номинальном выражении). Для среднего и даже верхнего среднего класса новая машина переходит из категории «средства передвижения» в категорию «почти роскоши». Провал обусловлен как структурными разрывами цепочек поставок, так и сжатием реальных доходов населения.
• Производство мебели: -6,9% (индекс 93,1%). Этот показатель является ключом к пониманию истинной, а не декларируемой природы строительного «бума». Он доказывает, что население, взявшее ипотечный кредит, исчерпывает свой финансовый ресурс на приобретение самой «коробки» жилья, не имея после этой операции сколько-нибудь значительных свободных средств на ее обустройство. Таким образом, традиционная экономическая связь между строительным рынком и рынком мебели и товаров для дома оказалась фундаментально разорвана.
• Производство одежды: -2,2% (97,8%). Производство кожи и изделий из кожи: -12,6% (87,4%). Производство текстильных изделий: -0,6% (99,4%). Легкая промышленность, лишенная масштабных государственных заказов (за исключением, возможно, спецодежды для приоритетного сектора), тихо и неуклонно сжимается вместе с реальными доходами населения. Расходы на обновление гардероба становятся одной из первых и самых очевидных статей семейной экономии, что немедленно отражается на показателях производства.
• Производство резиновых и пластмассовых изделий: -6,7% (93,3%). Падение выпуска шин для легковых автомобилей на 20,7%, для грузовиков и автобусов на 24% является прямым и неизбежным следствием коллапса автопрома и стагнации в секторе коммерческих перевозок. Это наглядный пример так называемого «эффекта домино», когда спад в одной ключевой отрасли тянет за собой смежные производства.

В. Управляемое сжатие старого ядра: добывающий сектор в условиях перераспределения. Параллельно с искусственным разгоном избранных отраслей обрабатывающей промышленности происходит планомерное управляемое сворачивание деятельности традиционного экспортного двигателя экономики. Индекс добычи полезных ископаемых составил 98,4% (снижение на 1,6%). Однако истинный масштаб сжатия виден не в физических объемах, а в финансовых потоках: оборот организаций в добыче полезных ископаемых упал на 16,7%, до 30473,0 млрд рублей. Внутри сектора особенно показательно падение в ключевой, системообразующей подотрасли: добыча сырой нефти и природного газа сократила оборот на 16,7%, до 19880,2 млрд рублей. Это не является следствием стихийного рыночного кризиса, это — результат последовательной административной корректировки, направленной на высвобождение финансовых, логистических и отчасти трудовых ресурсов для их последующей переброски на нужды нового «архипелага». Даже в физическом выражении тенденция подтверждается: добыча угля снизилась на 1,7%, а производство электроэнергии — на 1,5%, что указывает на общее снижение энергоемкости экономической активности.

III. Агропромышленный комплекс и строительство: Управляемые «острова стабильности» как инструмент социального контроля и адаптации.

Эти два сектора, демонстрирующие уверенный формальный рост, представляют собой особые кейсы. Они функционируют не как органическая часть рыночной экономики, а в качестве стабилизационных социальных проектов, решающих конкретные задачи по обеспечению базовой продовольственной и жилищной безопасности, если можно так выразиться, а также по поддержанию социального консенсуса.

А. Агропромышленный комплекс: устойчивый рост в условиях «санкционной теплицы». Формальные показатели АПК выглядят впечатляюще:

• Объем производства продукции сельского хозяйства: 104,9% (рост на 4,9%), достигнув 10627,5 млрд рублей в текущих ценах.
• Валовой сбор зерна (в весе после доработки): 138,8 млн тонн, что на 10,2% выше уровня 2024 года и является одним из лучших результатов за последние годы.
• Рост в животноводстве: производство скота и птицы на убой (в живом весе) — +1%, молока — +4%, яиц — +6%. Реализация продукции оставалась высокой: молока продано 27,3 млн тонн (104,9%), яиц — 38,6 млрд штук (106,7%).

Однако этот рост имеет не рыночное, а преимущественно административное происхождение, что и определяет его истинную сущность:

• Беспрецедентный протекционизм. Уход с рынка ряда иностранных поставщиков и сознательное ограничение импорта создали для отечественного АПК искусственную, надежно защищенную от внешней конкуренции рыночную нишу. Рост происходит не потому, что российская продукция стала глобально конкурентоспособнее по качеству и цене, а потому, что значительная часть импортной продукции была вытеснена административными и таможенными барьерами.
• Массированные субсидии. Рентабельность многих агропредприятий, особенно в капиталоемких секторах, таких как животноводство, птицеводство и тепличное овощеводство, критически зависит от прямых бюджетных трансфертов, льготных кредитов с госсубсидированием процентной ставки и компенсаций части производственных издержек. Без этой поддержки экономическая модель большинства предприятий была бы неустойчивой.
• Контроль над цепочкой создания стоимости. Государство через институты госкорпораций и прямое регулирование активно вмешивается в логистику, хранение и ценообразование на ключевые товары, такие как зерно, используя АПК как мощный инструмент обеспечения внутренней стабильности и инструмент геополитического влияния.

Таким образом, АПК — это не драйвер экономического развития в классическом понимании, а масштабный стабилизационный и социальный проект. Его ключевая миссия — гарантировать продовольственную безопасность и сдерживать социальное недовольство через административный контроль над ценами на базовые продукты питания. Его успех является свидетельством не органического здоровья экономики, а демонстрацией способности правительства изолировать, защитить и щедро финансировать критически важные с точки зрения социальной стабильности секторы.

Б. Строительный комплекс: бум, построенный на долге и прямых инфраструктурных вливаниях. Статистика строительной отрасли в 2025 году — это история кредитно-стимулированного и бюджетно-подпитываемого бума, который выполняет двойную функцию: создает видимость динамичного развития и одновременно выступает мощным социальным стабилизатором.

• Ввод жилья: 108,1 млн кв. м общей площади, что на 8,1% больше, чем в 2024 году.
• Объем работ по виду деятельности «Строительство»: 102,5% (реальный рост на 2,5%).
• Введено в эксплуатацию 1632,3 км автомобильных дорог и 130 мостов.

Две несущие опоры этого бума хорошо идентифицируемы:

1. Льготная ипотека как социальный адаптер и инструмент долгосрочного связывания расходов населения. Ключевым драйвером жилищного строительства остаются государственные программы с субсидированной ставкой. Они создают искусственный, часто ажиотажный спрос, вытягивая будущие доходы домохозяйств на многие годы вперед. Показательна структура ввода: 58,8% (63,5 млн кв. м) — это индивидуальное жилье, построенное населением за свой счет. Государство не строит массовое жилье само, оно стимулирует население брать долг и строить его самостоятельно, выдавая этот процесс за успех в создании «доступной среды» и выполнение социальных обязательств. Это классический механизм «приватизации социальной функции».
2. Прямые государственные инвестиции в инфраструктуру. Рост общего объема строительных работ (102,5%) обеспечен также реализацией крупных инфраструктурных проектов, финансируемых из федерального бюджета и внебюджетных фондов: дороги, мосты, объекты энергетики, сооружения для нужд ВПК. Это административный спрос, идентичный по своей природе спросу в приоритетных отраслях промышленности.

Взаимосвязь строительного бума с общим спадом потребительского сектора является критически важной и глубоко разоблачительной. Парадокс мебели (падение производства на 6,9% при росте ввода жилья на 8,1%) неопровержимо доказывает, что строительный бум не создает ожидаемого мультипликативного эффекта и оказался изолированным от реальной товарной экономики. Он работает как гигантский финансовый насос, перекачивающий ликвидность из семейных бюджетов (через ипотеку) и государственной казны (через инфраструктурные расходы) в бетон, кирпич и металлоконструкции, минуя при этом рынки товаров длительного пользования. Таким образом, строительная отрасль трансформировалась в специфический механизм социального контроля и перераспределения: она дает видимость экономической динамики, обеспечивает занятость в регионах и одновременно прочно связывает широкие слои населения долгосрочными долговыми обязательствами, существенно снижая их социальную мобильность и потенциал к запросам.

IV. Инфляция и потребление: механика социальной адаптации и феномен компенсаторных трат

Данные по инфляции и потребительскому поведению образуют наиболее ясную и законченную картину новой экономической реальности на микроуровне. Они описывают конкретный механизм, с помощью которого население адаптируется к устойчивому снижению реального благосостояния, а государство — смягчает наиболее острые социальные последствия структурной перестройки.

А. Инфляция (ИПЦ 108,7%): не внешний шок, а системная характеристика модели. Годовая инфляция на уровне 8,7% — это не «временные трудности» или «циклическая волатильность», а новая базовая плоскость, на которой отныне функционирует вся экономика. Ее источники носят глубоко структурный, а не конъюнктурный характер:

• Логистический и производственный разрыв. Глубокая перестройка глобальных и региональных цепочек поставок, импортозамещение с более высокими издержками, зависимость от альтернативных, зачастую более длинных и дорогих логистических маршрутов и контрагентов.
• Дефицит рабочей силы в ключевых секторах. Кадровый голод в приоритетном секторе и смежных отраслях продолжает оказывать давление на уровень зарплат в этом секторе, что через механизм роста издержек транслируется в смежные сегменты экономики («борьба за кадры»).
• Административное ценообразование в регулируемых секторах (ТЭК, железнодорожный транспорт, часть ЖКХ) и протекционизм в АПК, который, ограничивая предложение, объективно поддерживает более высокий ценовой уровень.

Инфляция в 8,7% выполняет ключевую макроэкономическую роль: она служит инструментом скрытого перераспределения реальных ресурсов от населения к государству и приоритетным секторам через своеобразный «инфляционный налог» на сбережения и текущие денежные доходы. Она также является четким индикатором фундаментального дисбаланса между денежной массой, накачиваемой в экономику через расширенные госрасходы, и физическим объемом товаров и услуг, реально доступных для конечного потребительского спроса.

Б. Потребление: арифметика адаптации и феномен «компенсаторных трат». Реакция потребительского рынка на эту инфляцию является математически точной и раскрывается в трех взаимосвязанных цифрах, рисующих портрет общества адаптации:

1. Розничная торговля (102,6% в реальном выражении). Физический объем покупок вырос на 2,6%. Однако, чтобы достичь этого мизерного реального роста, номинальные расходы населения должны были вырасти как минимум на уровень инфляции, то есть примерно на 8,7%, просто чтобы компенсировать подорожание идентичной потребительской корзины. Итог очевиден: население тратит существенно больше денег, чтобы купить лишь чуть больше товаров. Его покупательная способность стагнирует на грани снижения. Структура продаж подтверждает общую осторожность: продажи продовольственных товаров выросли на 2,2% в реальном выражении, а непродовольственных — на 3,1%. Это говорит не о росте благосостояния, а о том, что после обязательных трат на еду остатки средств направляются не в сбережения или крупные покупки (автомобиль, бытовая техника), а в недорогие непродовольственные товары текущего спроса (одежда, предметы гигиены, мелкая электроника).
2. Феномен общественного питания (108,7% в реальном выражении — точное совпадение с ИПЦ). Это центральный социальный индикатор 2025 года. Совпадение цифр неслучайно — оно раскрывает базовый механизм компенсации. Высокая инфляция «съедает» возможность делать сбережения и совершать крупные, статусные покупки (автомобиль, ремонт, дорогая техника). Высвобождающиеся, но ежедневно обесценивающиеся небольшие суммы немедленно тратятся на так называемое «компенсаторное потребление» — поход в кафе, доставку еды, кофе навынос. Общественное питание не становится богаче в расчете на душу населения; оно является прямым зеркалом инфляции и стагнации больших трат. По сути, оно продает не столько еду, сколько недорогую психологическую компенсацию, социализацию и иллюзию сохранения привычного качества жизни и социального статуса в условиях, когда другие, более капиталоемкие каналы потребления и демонстрации статуса перекрыты. Рост ровно на уровень инфляции означает, что весь дополнительный номинальный платежный спрос, созданный незначительным ростом номинальных зарплат, полностью поглощается этим сектором, не перетекая в производство товаров длительного пользования.
3. Товарные запасы (32 дня на конец декабря) и отсутствие ажиотажа. Запасы в розничной торговле на уровне 3372,6 млрд рублей обеспечивали 32 дня бесперебойной торговли — устойчивый средний показатель. Это свидетельствует об отсутствии как панического спроса (дефицита), так и тотальных затовариваний. Рынок, ритейл и потребители научились работать и жить в условиях управляемой, предсказуемой стагнации. Ритейл не ожидает бума, население не ожидает резкого роста благосостояния — все ключевые акторы адаптировались к новой норме, где устойчивый рост цен является константой, а стратегия потребления строится на осторожности и приоритете текущих мелких радостей перед крупными приобретениями.

В. Взаимосвязь с промышленным спадом: замыкание порочного круга управляемой стагнации. Потребительская стагнация и перераспределение трат в пользу компенсаторного сектора напрямую и исчерпывающе объясняют катастрофические показатели в «неприоритетной» промышленности:

• Падение автопрома на 23,1% — это следствие массового отказа от самой крупной покупки в семейном бюджете после жилья.
• Падение производства мебели на 6,9% —доказательство того, что ипотечный бум в строительстве не создает ожидаемого мультипликативного спроса, так как финансовые ресурсы домохозяйств исчерпаны и заморожены в самой покупке жилья.
• Стагнация и спад в легкой промышленности — результат сжатия реальных расходов на одежду и обувь, которые становятся «отложенными» покупками, уступающими по приоритетности текущему, сиюминутному потреблению в общепите.

Таким образом, возникает самоподдерживающийся цикл управляемой стагнации:

Высокая инфляция снижает реальные доходы и обесценивает сбережения.

1. Население, лишенное возможности и горизонтов планирования для совершения крупных покупок, переключается на текущее, компенсаторное потребление (еда вне дома, мелкие бытовые товары, развлечения), которое не требует долгосрочных накоплений.
2. Потребительская промышленность, лишенная устойчивого спроса на свою основную продукцию, сжимается, угнетая инвестиции и сокращая качественные рабочие места в своих секторах.
3. Государство, чтобы предотвратить социальный взрыв и сохранить легитимность, поддерживает иллюзию выбора и доступности через развитие сферы услуг (общепит) и стабильное снабжение базовыми товарами, одновременно концентрируя реальные финансовые и административные ресурсы на немногих приоритетах (ВПК, инфраструктура, IT-суверенитет).

V. Доходы и занятость: парадоксы мобилизационного рынка труда.

Данные о доходах и занятости рисуют портрет общества, полностью мобилизованного для нужд экономической трансформации, но не получающего от этого процесса адекватных дивидендов в виде роста личного благосостояния.

А. Реальные доходы: в перманентной погоне за инфляцией. Реальные располагаемые денежные доходы населения (предварительная оценка за год) составили 107,4%. Сравнивая этот показатель с индексом потребительских цен (108,7%), мы получаем простой вывод: рост доходов отстает от роста цен на 1,3 процентных пункта. Это означает, что покупательная способность средних статистических доходов не повысилась, а незначительно, но снизилась. Реальная заработная плата за период январь–ноябрь выросла на 4,8%, что также существенно ниже общего уровня инфляции. Номинальная среднемесячная начисленная заработная плата в ноябре 2025 года достигла 98 193 рубля (+12,8% к ноябрю 2024-го), но этого номинального роста едва хватило, чтобы лишь частично компенсировать рост стоимости жизни. Важно подчеркнуть, что этот рост зарплат крайне неравномерен и сконцентрирован в тех самых «приоритетных» секторах (ВПК, IT, финансы, госуправление), что лишь усугубляет социально-экономическое неравенство, создавая внутри страны «зарплатные архипелаги», соответствующие «производственным».

Б. Рынок труда: иллюзия тотальной занятости в условиях демографической и миграционной ямы. Общая численность безработных (по методологии МОТ) составила 1,7 млн человек (-12,2% за год). Численность зарегистрированных безработных — всего 0,3 млн человек. Уровень безработицы находится на историческом минимуме, значительно ниже любых оценок естественного уровня. Однако это — парадоксальный и в определенном смысле тревожный индикатор, являющийся прямым результатом трех параллельных, разнонаправленных процессов:

• Демографический провал: устойчивое сокращение численности экономически активного населения в наиболее трудоспособных возрастах как следствие демографических волн 1990-х годов.
• Мобилизационный спрос: гигантская потребность в кадрах в отраслях, связанных с госзаказом, которые «высасывают» квалифицированных и неквалифицированных специалистов из всей остальной экономики.

Итог — перед нами не гибкий рынок труда, а рынок труда жесточайшего структурного дефицита. Он становится серьезным внутренним ограничителем для роста даже в приоритетных отраслях и оказывает постоянное давление на издержки бизнеса через опережающий рост зарплат, что, в свою очередь, подстегивает инфляцию издержек. Для рядового работника, находящегося вне «архипелага» привилегированных отраслей, эта ситуация означает не новые возможности для карьерного роста, а скорее замороженные в реальном выражении доходы и растущую нагрузку в условиях тотальной нехватки кадров, когда работать приходится за нескольких человек.

VI. Системный раскол: две экономики в одной стране — итоговая картина реальности 2025 года.

Все вышеперечисленные данные и тренды складываются в картину глубокой и, судя по всему, долгосрочной поляризации всей хозяйственной системы России. Страна окончательно разделилась на два социально-экономических контура, живущих по разным законам, с разной динамикой и разными перспективами.

Контур № 1: Экономика «для большинства» — стагнация повседневности и управляемого выживания.

• Сферы охвата: массовая розничная торговля, автопром, легкая и мебельная промышленность, коммунальные услуги (водоснабжение 95,7%, электроснабжение 98,4%), доступная платная медицина (оборот 100,9% при инфляции 8,7% означает реальное падение), пассажирский транспорт (пассажирооборот 99,4%), сфера бытовых услуг.
• Динамика: от нулевого роста до устойчивого двузначного спада в реальном выражении. Качество предоставляемых товаров и услуг имеет устойчивую тенденцию к постепенному снижению или упрощению.
• Социально-экономическая функция: обеспечение базовой занятости, минимального приемлемого уровня текущего потребления и, что самое главное, гарантирование социальной и политической стабильности. Этот контур не развивают в классическом смысле, его административно поддерживают на плаву, чтобы избежать социального коллапса и массового недовольства. Он выполняет роль буфера и амортизатора, поглощающего основные социальные риски трансформации. Его ключевая задача — не генерировать рост, а предотвращать срыв.

Контур № 2: Экономика «для избранных» и для государства — рост на госзаказе и премиум-потреблении.

• Сферы охвата: «приоритетный сектор» и смежные высокотехнологичные производства, финансовый сектор, операции с недвижимостью, профессиональные юридические и консалтинговые услуги, премиальный сегмент потребительского рынка (дорогой общепит, luxury-ритейл, элитная недвижимость, частная медицина и образование премиум-класса).
• Динамика: уверенный, часто двузначный рост, обеспеченный либо прямым государственным финансированием и заказами, либо доходами top-10% населения, чье благосостояние напрямую связано с госсектором, госкомпаниями или обслуживанием их финансовых и административных потоков.
• Экономическая и политическая функция: создание видимости технологического развития и модернизации, эффективное освоение бюджетных средств, обслуживание благосостояния и запросов правящего класса и связанных с ним групп, практическая реализация политических амбиций и доктрин. Этот контур является получателем основных ресурсов, перераспределяемых из всей системы.

Ключевой, фундаментальный вывод: ВВП +1% — это не средний рост для единой экономики, а среднее арифметическое между глубоким минусом первого контура и значительным плюсом второго. Отсюда с неизбежностью проистекает и тотальный разрыв в публичной риторике и общественном восприятии экономической ситуации:

• Власть и тесно связанные с ней элиты, анализируя показатели своего контура (растущие обороты приоритетного сектора, объемы госинвестиций, финансовые потоки подконтрольных госкомпаний), с полным внутренним основанием заявляют о «преодолении трудностей», «устойчивом росте», «импортозамещении» и «успешной структурной трансформации».
• Большинство населения, сталкиваясь в повседневной жизни со стагнацией и сжатием своего контура (постоянно дорожающие коммуналка и продукты, труднодоступные машины и мебель, ухудшающиеся бытовые услуги, необходимость экономить), с тем же полным фактическим основанием говорит о «кризисе», «стагнации», «снижении уровня и качества жизни» и «отсутствии перспектив».

Оба этих нарратива одновременно истинны, потому что они описывают разные, крайне слабо пересекающиеся в повседневной практике экономические вселенные, существующие в границах одного государства. Это и есть главный итог 2025 года — не цифры, а констатация завершения процесса расслоения экономики.

Модель управляемой стагнации — достигнутый рубеж и новые системные вызовы.

Экономика России по итогам 2025 года — это не кризисная, а стабилизированная система нового типа. Ее устойчивость и живучесть обеспечиваются не за счет органического роста частного сектора, технологических инноваций и повышения благосостояния граждан, а благодаря сложной многоуровневой системе централизованного перераспределения ресурсов и социального контроля. Ее архитектура зиждется на трех столпах:

1. Жесткая концентрация финансовых, материальных, логистических и административных ресурсов в узком круге приоритетных, непотребительских отраслей, определяемых соображениями политической целесообразности.
2. Поддержание минимально необходимого социального консенсуса через управляемые «острова стабильности» (гарантированно снабжаемый и субсидируемый АПК, ипотечное строительство) и допуск компенсаторного, «терапевтического» потребления (сфера общепита, доступный digital-контент) для своевременного сброса социального напряжения.
3. Использование устойчиво высокой инфляции как макроэкономического инструмента скрытого перераспределения, сжатия реальных доходов населения и адаптации всей системы к хроническому дисбалансу между платежеспособным спросом и структурой предложения.

Это и есть модель управляемой стагнации, где общий слабый рост является осознанной и приемлемой платой за социальную устойчивость, жесткий контроль над стратегическими активами и проведение глубокого структурного переворота в экономике. Она эффективно, в рамках поставленных задач, решает проблемы мобилизации ресурсов и направления их в приоритетные сектора промышленности, но при этом она не создает и, судя по всему, не предназначена для создания основ долгосрочного и устойчивого повышения благосостояния широких слоев населения. Ее логика — логика удержания контроля, а не развития и улучшения качества жизни в его современном понимании.

Как и как долго может работать такая экономика — объяснял великий макроэкономист Роберт Солоу:

..на что она была бы похожа экономика, если бы она была стационарной, то есть не росла и не сокращалась. Первое, что было бы действительным, — то, что численность населения постоянна. Второе: никаких инноваций не происходит. Нет новых продуктов, нет новых отраслей, ничего подобного. Экономика стационарна и просто воспроизводит сама себя.

Думаю, важно осознавать, что нет такого экономического закона или принципа, который утверждал бы, что такая экономика не может существовать и процветать. Нигде не написано, что для рыночной экономики выбор заключается в том, что она должна либо расти, либо умереть, — это неправда.

Единственный сбой, который может возникнуть в этом стационарном состоянии, состоит в том, что население захочет увеличить свое богатство за счет сбережений. Но мы не можем позволить этим сбережениям стать инвестициями, поскольку, если сбережения пойдут на строительство новых заводов, новых зданий и т.п., это переведет экономику из стационарного состояния в состояние роста.

Есть простое решение этой проблемы: правительство удовлетворяет стремление населения к накоплениям, создавая дефицит и продавая населению облигации, а вырученные средства не использует для строительства новых дорог или чего-либо еще нового, но тратит их на красивые фейерверки, замечательные концерты, на ежегодные драматические фестивали, как у древних афинян.

Такая ситуация может продолжаться вечно.

Но, как мне кажется, вот о чем не думает большинство людей: в экономике, где отсутствует рост, как я уже сказал, не возникает ни новых отраслей, ни новых продуктов. И это не может быть хорошо для социальной мобильности.

В такой экономике из года в год будут самовоспроизводиться одни и те же хорошие рабочие места и профессии с высоким статусом, и люди, занимающие эти рабочие места, будут готовить своих детей, чтобы те пошли по их стопам.

Подобное общество будет склонно к наследственной олигархии…

Данные Росстата за 2025 год фиксируют не временное отклонение или цикличное замедление, а окончательное оформление и институционализацию этой архитектуры. Разделение народнохозяйственного механизма на две экономики — для государства и обслуживающих его элит и для всего остального населения — перестал быть тенденцией и стал системным, фундаментальным, неотъемлемым качеством российской хозяйственной модели. Дальнейшая динамика будет определяться не рыночными силами, потребительским оптимизмом или частными инвестициями, а исключительно объемом и эффективностью использования ресурсов, которые государство готово и способно постоянно перераспределять из «материка стагнации» в «архипелаг роста» и на «острова стабильности» для поддержания хрупкого, но, как показывают цифры, пока устойчивого баланса между этими двумя мирами. Этот баланс и есть главное достижение и одновременно главный вызов новой экономической реальности РФ образца 2026 года.