Я контракт подписал во время срочной службы — в 2021 году. Просто не видел перспектив на гражданке: зарплаты в моем городе были 20–25 тысяч рублей. А в армии сразу предлагали 32 тысячи.

Мне тогда было 19 лет. Служба была скучной — только один раз ездили на учения, да и то разведка, которой мы должны были противостоять, на них не явилась.

В 22-м году в начале февраля стали ходить слухи, что может быть *** с Украиной. Кто-то беспокоился, но большинство воспринимали это как нечто нереальное. А 21-го числа, когда Путин выступил с обращением о признании ДНР и ЛНР, наш командир роты проговорился: «Зеленский сказал, что [хрен] им, а не независимость. Значит, ***». Он сказал, что все — [конец].

23 февраля нам заявили, что мы отправляемся в Донецкую область. Но на деле поехали в Сумскую. То есть

У меня тогда не было особых переживаний: уже отволновался в предыдущие дни. Была даже какая-то легкость. У многих же ребят, наоборот, было сильное беспокойство. Тем более что большинство были теми, которые только по пути осознавали, что их на *** отправляют.

Командиры успокаивали, говорили, что нас там с цветами будут встречать. Но я в это не верил — прекрасно понимал, что крымского сценария не будет. И впоследствии сами командиры за это извинялись. Помню эпизод перед тем, как срочников начали выводить оттуда. Это было перед боями в Каменке. Срочники отказались идти, потому что там полная жопа была, убитых было много. И вот их комбат сначала всех [материл], всякими словами называл. А потом он свое мнение поменял и даже прощения у них просил за то, что сам их не вывез. Это командир моего взвода был.

***

Я не думаю, что и в Крыму все было так гладко, как нам рассказывают. (…) А Донбасс — еще менее пророссийский регион. Помню, было видео, на котором бойцы ДНР жаловались, что не могут набрать добровольцев.

Я сам разговаривал с мирными жителями. Один раз в какой-то деревне — там женщины спрашивали про своих мужей: насколько я понял, сотрудники ФСБ забрали их для допросов. А второй раз — возле города Изюм: там разговорились с мужиком, который ликвидировал аварию на Чернобыльской АЭС. Но говорили только об этом.

Еще был случай, когда какой-то мужчина на машине ехал мимо нас, остановился, сказал: «Наконец-то русские солдаты пришли». (…)

***

Я очень хотел быть военным. Но теперь у меня другое отношение. Было два момента, из-за которых я разочаровался. (…) Я после этого решил, что контракт продлевать не буду.

С другой стороны, есть, конечно, и боевое братство. Бойцы часто друг другу помогают, выручают друг друга. Если у тебя очередь в наряде стоять, но сил нет, кто-то может тебя подменить. Бывает и такое, что кто-то вместо тебя в штурм согласен сходить или на разведку. Я сам вместо одного парня разведывать ходил.

Но бывает, конечно, что люди убегают. Страшно.

Первый раз такое желание было еще до того, как поехали. Где-то февраля 18-го. Просто паника была, что вот-вот *** начнется. Даже не помню, о чем тогда думал. А второй раз — через несколько дней после начала. Я тогда выпил: не то что напился, но притворился, что пьяный, и хотел смахаться. Но в итоге не решился.

Сейчас вот думаю: я-то поимел с этой ***. И квартиру купил, и бизнес небольшой смог открыть. Но в целом это, конечно, хреново.

***

Самый страшный эпизод — когда самолет бомбы скидывал. Причем скидывали не на нас. Но когда видишь, как все происходит, это страшно.

Не знаю, как объяснить, но я ничего так не боялся, как авиации. Даже в штурм идти. Когда штурмуешь, у тебя смесь страха и адреналина. При авиаударах адреналина нет.

В одном из штурмов меня ранило: осколки попали в левую руку. Больно было очень, не мог ее сгибать. Ходили потом с сослуживцем: он гранатомет носил, а я — снаряды. Потому что не мог я нормально работать.

Но в принципе на нашем направлении, Харьковском, хоть и были серьезные бои, все-таки не было такого ужаса, как в Бахмуте или Северодонецке. Таких потерь мы не несли.

Конечно, я видел погибших людей. Первый раз при мне человека вытащили из горящего БТР. Он был в крови весь. Я у него тогда автомат взял, потому что мой неисправен был. Кому-то руки отрывает, кому-то ноги. Кто-то вообще с виду целый, но его взрывной волной убило. Это очень по-разному происходит. Кто-то обгорел.

У меня несколько знакомых погибло. И друг хороший. Его Данилой звали. Их с группой накрыли из реактивного гранатомета — 19 человек погибло. Данил сгорел.

Другой мой напарник, Дима, погиб ужасно. Абсурдно и ужасно. Они с кем-то из наших нарвались на засаду. Отбились, пошли по лесу, и парень, с которым они были, наступил на мину. Диме в горло попал ее осколок.

А третий мой товарищ, Андрей, пошел на разведку с таким персонажем с позывным «Людоед» — тот в свое время очень известен был. Они нарвались на какой-то украинский патруль. А у них «шмель» был — одноразовый гранатомет. И прямо в этот гранатомет прилетел снаряд какой-то, он взорвался, и они погибли.

Андрею было или 25, или 26 лет. Насколько я знаю, его орденом Мужества наградили посмертно. Диме 28 было. Данилу — 20 или 21. Уже и не помню.

Я смерть Данила тяжело перенес. Очень в подавленном настроении находился. Остальных как-то легче. Знаете,

Те, кто не может привыкнуть, стреляются. Не на смерть, а просто пытаются ранить себя. Я четыре случая таких знаю. Один парень вколол себе промедол, это сильное обезболивающее, бросил за дверь гранату и выставил ногу. В итоге его посекло, а командование пошло на принцип и решило его не списывать, а посадить: членовредительство — это же преступление в военных условиях.

***

Бой — это очень интересно. Адреналин и страх смешиваются: ты таких ощущений нигде не получишь. Многих поэтому назад тянет. И они не могут в общество влиться — им некомфортно оттого, что здесь нет экстремальных условий. Как и оттого, что всем окружающим совершенно нормально жить, как они живут.

Я и сам поначалу, может, первые две недели после возвращения, чувствовал себя непривычно, непонятно. Но потом все же стал как-то более-менее вливаться. Хотя и до сих пор еще проскакивают мысли вернуться, пусть и ненавязчивые. Ради денег.

Да и таких людей очень мало в действительности. Большинство все-таки денежный стимул мотивирует. Понятное дело, на них влияет телевизор, но они бы туда не пошли, если бы там денег не было. Разве что к мобилизованным и заключенным это не относится: у мобилизованных выбора не было, а заключенные, понятно, за свободу пошли.

***

Мне приходилось стрелять. Четверых.

Одного из автомата застрелил в Каменке — я ему в шею попал. И один раз троих подстрелил из ПТУРа. Может, там еще один погиб, я не знаю — вроде он раненый был, отбегал.

Ничего я особо не испытываю по этому поводу. Но и ненависти к украинцам у меня нет. Кроме тех, что убивают пленных или гражданских. Да, говорят, что их надо ненавидеть. Если бы не говорили, тяжелее было бы добровольцев набирать. Большинство же не удовлетворит такой ответ (…).

А у меня из-за этого к пропаганде плохое отношение. Я плохо отношусь к тем, кто ненависть разжигает. Уроды они. У меня очень агрессивная реакция может быть, если увижу, что кто-то смотрит эти программы — того же Соловьева. Могу в драку влезть. Потому что они людям мозги промывают.

На фронте их многие ненавидят. Все за разное. Кто-то за то, что они рассказывают, как хорошо у нас в армии дела идут. Военные считают, что если бы они освещали честно ситуацию, общество активнее бы включалось в решение проблем. А раз они говорят, что все хорошо, то никто ничего и менять не будет.

***

Для меня все закончилось осенью 2022-го в Богородничном. Минометный снаряд попал в дверь гаража, в котором мы сидели. Я в тот момент что-то ел, мы о чем-то говорили с товарищами. И осколки мне ногу посекли. Я сначала вообще думал, что ее оторвало, кричал: «Нога, нога!» А потом понял, что она просто ранена, и успокоился. Полез за обезболивающим в аптечку, смотрю — она пробита. Выругался. Но парни помогли.

Руку тоже ранило.

Пытались дозвониться до командира батальона, но выяснилось, что он начал пить и трубку не брал. А пить начал, потому что рассорился с командиром полка — тогда как раз шло отступление из Харьковской области, и все были на нервах.

В итоге «Барсы» меня эвакуировали. Врачи сделали операцию. Получил инвалидность третьей группы. Нога, мне кажется, у меня до сих пор до конца не срослась.

Нормально меня посекло.

***

Я знаю, за что воюют украинцы. Я все понимаю.

Если бы с 2013-го не демонизировали Украину, ничего бы не началось. Общество бы наше просто не позволило. Но его подготовили. Я думаю, что власти сами поверили пропаганде и потому решили все это начать. Поверили, что Украина слабая.

Будь я президентом, думаю, я бы не начал.