Сегодняшняя книжная цензура в России — с ее изъятиями книг из продаж и библиотек, на таможне и в тюрьмах, с блокировками сайтов издательств, с обысками, с закрашиванием страниц — то и дело напоминает о том, что все уже было. При этом обычно принято вспоминать то сталинские репрессии, то диссидентствующий самиздат и тамиздат — но мало кто вспоминает о том, что история книжной цензуры в России началась не в Советском Союзе и по своей продолжительности почти равна истории самой России. Как все российские проблемы — и изгнания за границу писателей и издателей, и запреты, и, что важнее, способы обойти цензуру во всем своем многообразии — существуют в прямом смысле испокон веков. Этой теме посвящено множество учебников, исследований, мемуаров, дневников — так что пытаться уместить всю историю российской книжной цензуры в одну статью было бы бессмысленно, и я этого делать не буду. Нас ждет цикл статей, посвященных разным эпохам цензуры, разным запрещенным авторам, разным знаковым судебным процессам — и разным способам обойти любые запреты.
Цель этого цикла в том, чтобы напомнить самые злободневные моменты этой истории — и самые яркие примеры того, каким непотопляемым может быть печатное слово. Сегодня начинаем с вводного текста — про то, как запрещали книги и их авторов в Древней Руси и Российской империи.
Цензоры XXI века и первые самиздатчики
У Владимира Набокова в романе «Дар» есть фраза о том, что литературная цензура в России родилась раньше самой литературы. И это не художественный прием — это факт: первые списки запрещенных книг появились тогда, когда никакой художественной литературы в ее привычном понимании еще не было. Первой русской версией index librorum prohibitorum стал перечень произведений, содержащийся в статье под названием «Богословца от словес» в Изборнике Святослава (1073 год).
В этой статье, которую принято считать первой отечественной библиографией, содержится список канонических и неканонических по церковным представлениям книг — и вот как раз перечисленные в нем апокрифы и были «нежелательными»: читать их запрещалось, «дабы не прельститься ложными книгами, ибо много встречается безумных искажений».
Ясно, что на протяжении всего того исторического периода, который принято называть древнерусским, книжная цензура была в основном именно такой — духовной, следящей за содержанием и распространением православных текстов. Со временем традиция составлять «списки отреченных книг» никуда не делась, и со второй половины XIX века по распоряжению Министерства внутренних дел в эти индексы стали включать и светские произведения — тогда такой список «нежелательных» книг назывался «Алфавитным каталогом книг на русском языке, запрещенным к обращению и перепечатанию в России». Объем этого каталога составлял около двадцати страниц — и выглядит он сейчас, конечно, очень скромно по сравнению с советскими списками запрещенной Главлитом литературы, которые занимают страниц по 300–400.
Первым документом, установившим книжную цензуру и описавшим ее механизмы, стала глава другого древнерусского сборника — Стоглава (1551 год). В главе «О книжных писцах» говорилось, что неисправленные рукописные духовные книги запрещаются к продаже, и к тому же их нужно изъять из употребления, то есть одновременно вводилась и предварительная, и карающая цензура. В этой цензуре, правда, еще не было никакой идеологии: просто богослужебные тексты нужно было унифицировать и очистить от тех ошибок, которые неизбежно возникают при переписывании.
Идеология в цензуре появилась чуть позже: когда церковные раскольники стали распространять свои письма-обращения против официальной церкви — эти письма тоже переписывались и так расходились по читателям (именно здесь, видимо, и находятся корни будущего самиздата). Понятное дело, эти письма официально были запрещены.
![Список отреченных книг, 15 век. Источник: Википедия](https://novayagazeta.ru/static/records/ff229a64739b4b938f42aea9140f18d6.jpeg)
Список отреченных книг, 15 век. Источник: Википедия
Традиция выгонять книгоиздателей за границу — причем из-за доносов на них — тоже древняя: она появилась сразу, как только появилось само книгоиздание. Я имею в виду судьбу первопечатника Ивана Федорова — того, которому мы обязаны первой отечественной типографией. Первой точно датированной книгой, отпечатанной в ней, стал «Апостол» 1564 года — и вскоре после этого Федорову пришлось уехать из страны: по его словам, монахи-переписчики, увидев в представителе технического прогресса своего главного конкурента и врага, отнимающего у них хлеб, «благое в зло превратити и божие дело вконець погубити… сия оубо нас от земли и отчества и от рода нашего изгна и в ины страны незнаемы пресели». Благодаря Федорову, который эмигрировал не с пустыми руками, славянские типографии открылись за рубежом — и там же были напечатаны многие русские книги.
![Фронтиспис и заглавная страница книги «Апостол». Источник: Википедия](https://novayagazeta.ru/static/records/90a63cb502a242d191ffa128fc8924df.jpeg)
Фронтиспис и заглавная страница книги «Апостол». Источник: Википедия
Не менее трагичной была судьба и первой независимой типографии, которую создал просветитель и учитель царя Алексея Михайловича Симеон Полоцкий. В этой — «Верхней» — типографии, официально неподконтрольной церковным властям, печатались учебники, беллетристика, в том числе переводная, проза и поэзия. Но впоследствии, когда ученик Полоцкого Сильвестр Медведев, руководивший типографией, был по доносу обвинен в участии в политическом заговоре, когда его за это отправили под стражу, пытали, лишили всех должностей, конфисковали богатейшую, доставшуюся от Полоцкого, библиотеку, — тогда заодно была разгромлена и типография.
От доносов же пострадал, например, публицист и поэт Иван Хворостинин: во время, когда пропаганда русской государственности и православности была особенно настойчивой, а понятия «католик» и «латинянин» были уравнены в значении с понятием «враг», Хворостинин не хотел считать «неполноценными» представителей других конфессий. Естественно, это не могло не задеть многочисленных патриотов-активистов, которых и тогда было достаточно: по доносу в 1619 году в доме Хворостинина был проведен обыск. У него отняли все латинские книги и рукописи — но до ареста не дошло, на первый раз ограничились предупреждением и настойчивым советом: чтоб «с еретиками не знался и ереси не перенимал». Но это, конечно, патриотов не устроило, доносы полетели опять, и во время второго обыска обнаружились сочинения уже самого Хворостинина, в которых, среди прочего, государь был назван деспотом. К этому власти отнеслись, конечно, значительно строже, и Хворостинин был сослан в Кириллов монастырь.
Век цензурных реформ
Иначе говоря, древнерусская книжная цензура была ограничена религиозной темой, и разницу между книжной и духовной цензурой в этот период уловить довольно трудно. Все начало меняться после реформ Петра I, который всеми силами постарался ограничить влияние церкви — конечно, не ради свободы слова, а ради укрепления собственной власти. В 1702 году он решил проблему, от которой в свое время пострадал Хворостинин, провозгласив:
«…мы, по дарованной нам от Всевышнего власти, совести человеческой поневоливать не желаем и охотно предоставляем каждому христианину на его ответственность пещись о спасении души своей».
Ясное дело, что духовенство не могло спокойно отнестись к такому потрясению основ — появились и стали распространяться обличительные памфлеты и книги, в которых проводилась любимая духовенством аналогия: Петр — антихрист. Все это привело к тому, что император просто запретил монахам иметь письменные принадлежности, и писать они могли только с «позволения начального». Потом он продолжил начатую секуляризацию печати: провел реформу шрифта, передал все материальное обеспечение светской власти, построил бумажные фабрики и новые типографии — и всю сферу книгопечатания контролировал сам. Последнее, с одной стороны, делу распространения книг помогло — стала печататься светская литература: учебники, технические и научные книги, в том числе переводные, — а с другой, помешало, потому что вскоре началась война со Швецией. По закону военного времени, во время нее цензура была строжайшей: не пропускались никакие тексты, где каким-то образом осуждалось поведение Петра, его приказы, действия войск.
![Портрет Петра I кисти Жана-Марка Натье, 1717 год. Источник: Википедия](https://novayagazeta.ru/static/records/535a305969be409aa3e8a4374c5588c9.jpeg)
Портрет Петра I кисти Жана-Марка Натье, 1717 год. Источник: Википедия
К слову, война в истории России всегда — что логично — приводила к жесткому закручиванию цензурных гаек: например, именно война, как мы помним, разделила надвое правление Александра I, который перешел от «прекрасного начала» к довольно удушающим мерам: во время борьбы с Наполеоном в Российской империи были запрещены все его биографии, включая книгу «История Бонапарта». Правда, когда отношения теплели — во время заключения Тильзитского мира, например, — цензурный маятник уходил в другую сторону, и тогда, наоборот, под запретом оказывались любые отрицательные отзывы о Наполеоне.
Книжная цензура при Петре, как уже было сказано, оставалась очень строгой — и тем не менее, при всей строгости, главное Петр сделал:
он разделил цензуру духовную (традиционно чересчур требовательную) и светскую — и в дальнейшем, после его смерти, это разделение становилось все четче.
Так, при Елизавете Петровне обязанности цензур были разведены окончательно: все церковные книги печатались с апробацией Святейшего Синода, а «гражданские и прочие всякие, до церкви не принадлежащие», — с апробацией Правительствующего Сената. Это, правда, не означало, что церковная цензура не интересовалась светскими книгами и не пыталась добраться и до них — пыталась, и довольно ощутимо от нее досталось Ломоносову.
В конфликте с церковью Михаил Васильевич играл роль русского Галилея: дело в том, что духовенство страшно раздражали его великие научные открытия — они показывали, что мир устроен значительно сложнее, чем того хотелось бы церковным чиновникам. Но авторитет Ломоносова мешал заваливать его голословными обвинениями, а доказать, что он не прав, с научной точки зрения, церковники, конечно, не могли. Тогда был найден безотказный способ: доносы полетели в адрес издаваемого Ломоносовым журнала «Ежемесячные сочинения, к пользе и увеселению служащие» — высокодуховные чиновники жаловались императрице на то, что там печатаются тексты, «многим неутвержденным душам причину к натурализму и безбожию» подающие.
![Михаил Ломоносов. Прижизненное изображение, 1757 год. Источник: Википедия](https://novayagazeta.ru/static/records/501e90c1e2974be3ad834604166b74bd.jpeg)
Михаил Ломоносов. Прижизненное изображение, 1757 год. Источник: Википедия
Претензии высказывались, в частности, и к абсолютно христианским одам самого Ломоносова, виноватом только в том, что «опираются на Коперникову систему». Требование духовников было простым: конфисковать номера журнала повсюду. Ломоносов ответил на всю эту кампанию со свойственным юмором: сочинил «Гимн бороде» — эпиграмму на своих довольно ограниченных оппонентов. Оппоненты, разумеется, обиделись, и тут же потребовали «таковые ругательные пашквили истребить и сжечь». Как мы знаем на личном опыте, власть на подобные просьбы обычно реагирует охотно и оперативно — и, что самое интересное, Ломоносов ухитрился стать исключением из этого правила: не просто не был закрыт журнал, а еще и повышен в должности его издатель. Такой выход из борьбы с цензурой — редкость не только в наше время, а во все времена вообще.
Почти все перечисленные выше случаи не относятся к цензуре политической — но это не значит, что политической цензуры не было. Она была, и проявлялась особенно остро, как это обычно бывает, во время кризисов власти и военных конфликтов. Но самым знаменитым случаем политической книжной цензуры во времена империи стал конфликт, разгоревшийся на мирном фоне, — борьба Екатерины II с Радищевым и его «Путешествием из Петербурга в Москву».
![Александр Радищев. Источник: Википедия](https://novayagazeta.ru/static/records/84e04d763de8432d9511a6ec476c3cc5.jpeg)
Александр Радищев. Источник: Википедия
Все началось с указа от 1783 года, который разрешал создавать вольные — то есть независимые — типографии. В этих типографиях разрешалось печатать все, кроме запрещенного, — а запрещенным были, как всегда, тексты, «противные законам Божьим и гражданским» (за печатание таких обещалось традиционное наказание: типография и книги конфисковывались, издатель арестовывался). Вскоре после этого Радищев начал писать свой роман, одна из глав которого — «Торжок» — была полностью посвящена цензуре и принятому в 1783 году указу. Радищев писал, что хоть официально каждому разрешено печатать все, что угодно, на самом деле выбор того, о чем можно писать, очень небольшой. Прежде чем произведение будет напечатано, оно проходило девять кругов цензурного ада, причем часто цензорами были люди очень недалекие, — и это, по Радищеву, портило и текст, и характер книжников, а постоянная опека кого-то вышестоящего и неспособность решать за себя делали авторов, издателей и читателей инфантильными.
«Книга, проходящая десять ценсур прежде нежели достигнет света, не есть книга, но поделка святой инквизиции. <…> Чем государство основательнее в своих правилах, чем стройнее, светлее и тверже оно само в себе, тем менее может оно позыбнуться и стрястися от дуновения каждого мнения, от каждой насмешки разъяренного писателя; тем более благоволит оно в свободе мыслей и в свободе писаний, а от нее под конец прибыль, конечно, будет истине. Губители бывают подозрительны; тайные злодеи робки. Пускай печатают все, кому что на ум ни взойдет. Кто себя в печати найдет обиженным, тому да дастся суд по форме. Я говорю не смехом».
Жизнь Радищева после выхода его романа сильно усложнилась: 4 сентября 1790 года Екатерина издала указ «О наказании Коллежского Советника Радищева за издание книги, наполненной вредными умствованиями, оскорбительными и неистовыми выражениями против сана и власти Царской». Радищева обвиняли в нарушении общественного порядка, в унижении властей, в стремлении к тому, чтобы «произвести в народе негодование» и т.д., и т.п. — то есть обвинения были очень созвучны тем, которые мы привыкаем сейчас читать в заключениях прокуратуры по разным книжным делам. Поначалу автор был приговорен к смертной казни, но «по милосердию и ко всеобщей радости» ее заменили на ссылку. Весь тираж романа был уничтожен — и стал расходиться в списках.
Поддержите
нашу работу!
Нажимая кнопку «Стать соучастником»,
я принимаю условия и подтверждаю свое гражданство РФ
Если у вас есть вопросы, пишите [email protected] или звоните:
+7 (929) 612-03-68
![Обложка книги «Путешествие из Петербурга в Москву». Фото: архив](https://novayagazeta.ru/static/records/ef15caa16c2746188ce86441e4c44f0d.jpeg)
Обложка книги «Путешествие из Петербурга в Москву». Фото: архив
Эпоха цензоров
Вообще, такой очевидный способ обхода цензуры, как самостоятельное переписывание и перепечатывание (когда появилось, на чем печатать) литературы, существовал всегда. Исследователи самиздата до сих пор спорят о том, можно ли считать рукописную литературу XVIII–XIX вв. аналогом советского самиздата — и, судя по всему, отличий между ними действительно не так уж и много. Главное из них заключается в том, что рукописные тексты предназначались в основном для узкого домашнего круга — для родственников и друзей. Писали и переписывали тогда в основном письма, воспоминания, эпиграммы, а бывало, как в случае с Радищевым, целые романы.
Именно в таком протосамиздате разошлась в свое время комедия Грибоедова «Горе от ума»: поначалу автор попытался честно провести свое произведение через цензуру, и когда это ему не удалось, пьеса стала расходиться в рукописях. Один из друзей Грибоедова, Андрей Жандр, вспоминал потом:
«У меня была под руками целая канцелярия: она списала «Горе от ума» и обогатилась, потому что требовали множество списков».
Другой литератор, Ксенофонт Полевой, издавший «Горе…» уже после смерти Грибоедова, тоже восхищался этой бешеной народной популярностью:
«Много ли отыщете примеров, чтобы сочинение листов в двенадцать печатных было переписываемо тысячи раз, ибо где и у кого нет рукописного «Горя от ума»? Бывал ли у нас пример еще более разительный, чтобы рукописное сочинение сделалось достоянием словесности, чтобы о нем судили как о сочинении известном всякому, знали его наизусть, приводили в пример, ссылались на него и только в отношении к нему не имели надобности в изобретении Гуттенберговом?»
![Титульный лист комедии «Горе от ума». Издание 1833 года. Источник: Википедия](https://novayagazeta.ru/static/records/e36e92ea6bdd458d8989fb5e3fb312b6.jpeg)
Титульный лист комедии «Горе от ума». Издание 1833 года. Источник: Википедия
Надо сказать, что народная слава запрещенных писателей и запрещенных текстов одинаково раздражала правительство и тогда, и сейчас:
легкость, с которой хорошая литература обходит любые препятствия, видимо, всегда заставляла цензоров чувствовать свою уязвимость — и поэтому преследования авторов и книг всегда были чересчур жесткими, а наказания непропорциональными преступлениям.
Иван Крылов даже посвятил этой теме басню — она называется «Сочинитель и Разбойник» (написана около 1816 года). По сюжету, в аду в двух соседних котлах кипят двое преступников: один всю жизнь грабил и убивал, другой был писателем. По мере закипания писатель начинает нервничать и в конце концов открыто возмущается тем, что страдает не за реальные преступления, а за слова. На что получает резонный ответ местного цензора: Разбойник, мол, был вреден только при жизни, а ты и после смерти наносишь стране вред тем, что успел написать, и на твоих книгах воспитано несколько поколений бунтовщиков:
«А сколько впредь еще родится
От книг твоих на свете зол!
Терпи ж; здесь по делам тебе и казни мера!» —
Сказала гневная Мегера
И крышкою захлопнула котел».
Очевидно, примерно той же логикой руководствовалась и реальная цензура — особенно в эпоху Николая I. Именно ему цензура обязана тем, что из побочного культурного процесса превратилась в социальный институт: при Николае появилось множество ведомств, вычитывавших и выверявших самые разные тексты. В дневниках известный цензор тех лет Александр Никитенко попытался подсчитать, сколько тогда было разных цензур, — получилось следующее:
«Итак, вот сколько у нас ныне цензур: общая при Министерстве народного просвещения, Главное управление цензуры, верховный негласный комитет, духовная цензура, военная, цензура при Министерстве иностранных дел, театральная при Министерстве императорского двора, газетная при почтовом департаменте, цензура при III отделении собственной его величества канцелярии и новая педагогическая. Итого десять цензурных ведомств. Если сосчитать всех лиц, занимающихся цензурою, их окажется больше, чем книг, печатаемых в течение года. Я ошибся: больше. Еще цензура по части сочинений юридических при II отделении Собственной канцелярии и цензура иностранных книг — всего двенадцать».
![Николай I. Источник: Википедия](https://novayagazeta.ru/static/records/83b9eb622a7f4afcb1ad1061a5767c01.jpeg)
Николай I. Источник: Википедия
При этом главным цензором оставался сам император, который участвовал в процессе очень деятельно и увлеченно. Как мы знаем, Николай лично взялся следить за творчеством Пушкина — но Пушкин был не единственным, чьи сочинения император читал лично. Например, вскоре после подавления декабристского восстания он занялся делом студента Полежаева, который написал сатирическую поэму «Сашка», с успехом расходившуюся по рукам. По содержанию это был довольно безобидный текст, пародирующий пушкинского «Онегина» и описывающий жизнь московского студента такой, какой обычно студенческая жизнь и бывает. Главным ее героем был раздолбай Сашка, который «искал буйственной свободы», «своим аршином Бога мерил», — но на этом его грехи против родины, в принципе, заканчивались. Единственное, что хоть как-то задевало в этой поэме политику и общество, была строфа:
«Но ты, козлиными брадами
Лишь пресловутая земля,
Умы гнетущая цепями,
Отчизна глупая моя!
Когда тебе настанет время
Очнуться в дикости своей,
Когда ты свергнешь с себя бремя
Своих презренных палачей?»
Всего этого вполне безобидного по сегодняшним представлениям набора хватило для того, чтобы император разозлился, — а способы мести всех разозленных российских императоров, как и методы цензуры, тоже во все времена были одни и те же: несчастный студент Полежаев в воспитательных целях был отправлен на войну. Особенно трогательным в этой истории было то, что Николай регулярно осведомлялся, как идет процесс перевоспитания. В конце концов свободолюбивый поэт погиб, когда ему было 32 года.
![Полежаев. Источник: Википедия](https://novayagazeta.ru/static/records/76a0fb0d5db94922aaf85bdb240f63d3.jpeg)
Полежаев. Источник: Википедия
История взаимоотношений Николая I с Пушкиным известна гораздо шире, чем история его взаимоотношений со студентом Полежаевым, — и эта история развивалась не менее драматично и динамично. Противоречивость их была заложена в самом объявлении о том, что император будет самостоятельно читать сочинения будущего «солнца русской поэзии». Бенкендорф, который сообщал об этом Пушкину в письме, сформулировал новость невероятно филигранно:
«Сочинений Ваших никто просматривать не будет; на них нет никакой цензуры; Государь Император сам будет и первым ценителем произведений Ваших, и цензором».
За время этого специфического сотрудничества Николай, как и в деле Полежаева, ухитрился показать себя с абсолютно противоречивых сторон: и исковеркать множество текстов, и помочь кое-что опубликовать (дав деньги на «Историю Пугачевского бунта», например) — впрочем, даже тексты, одобренные Николаем, периодически все равно не печатались. Про то, как Николай правил тексты, мы знаем, в частности, из дневников самого Пушкина — вот, например, описание правок в «Медном всаднике».
«Мне возвращен Медный Всадник с замечаниями государя. Слово кумир не пропущено высочайшей ценсурою; стихи
И перед младшею столицей
Померкла старая Москва,
Как перед новою царицей
Порфироносная вдова —
вымараны. На многих местах поставлен (?) — все это делает мне большую разницу. Я принужден был переменить условия со Смирдиным».
В целом личное цензорство Николая, видимо, все-таки сильно усложняло, а не упрощало публикацию текстов — по двум причинам. Во-первых, не все цензоры на местах были «плохими», не все вычитывали между строк обвинения в адрес авторов и не все пытались запретить как можно больше текстов. В этом смысле показателен пример — правда, уже более поздний, постниколаевский — Ивана Гончарова или Федора Тютчева, которые тоже занимались цензурой. Гончаров при этом «пробивал» запрещенные тексты Лермонтова, восстанавливал в этих текстах купюры, пытался печатать с наименьшими изменениями Некрасова, Тургенева, Достоевского. Федор Тютчев, который отвечал за иностранную литературу в России, проповедовал свободу печати еще активнее: публицистам, которые не могли напечататься внутри страны, советовал выпускаться за рубежом, примерно в пять раз увеличил количество ввозимой иностранной литературы и периодики. Одним словом, от цензоров на местах зависело очень многое.
Во-вторых, если с местной цензурой все-таки не повезло, всегда оставался другой выход. Дело в том, что в массе своей цензоры — опять же, как всегда, — не отличались ни умом, ни сообразительностью, и можно было легко их обмануть. Стандартный способ обхода цензуры, который тоже с течением времени особенно не изменился, был простым: сделать вид, что пишешь не про здесь и не про сейчас. В 1865 году этот способ очень внятно описал в стихотворении-сатире «Газетная» Некрасов, тоже натерпевшийся от цензуры за свой «Современник»:
«Если ты написал: «Равнодушно
Губернатора встретил народ»,
Исключу я три буквы: «ра - душно»
Выйдет… что же? три буквы не в счет!
Если скажешь: «В дворянских именьях
Нищета ежегодно растет», —
«Речь идет о сардинских владеньях» —
Поясню — и статейка пройдет!
Точно так: если страстную Лизу
Соблазнит русокудрый Иван,
Переносится действие в Пизу —
И спасен многотомный роман!»
![Портрет Николая Некрасова кисти Ивана Крамского, 1877 год. Источник: Википедия](https://novayagazeta.ru/static/records/f8c61425d95346a99db400728c2eb2d9.jpeg)
Портрет Николая Некрасова кисти Ивана Крамского, 1877 год. Источник: Википедия
Интересно в связи с этим наблюдать за тем, как вспоминаются сейчас эти проверенные веками способы обхода цензуры: главным сегодняшним приемом — не только в литературе, но и в искусстве вообще, и даже в журналистике — стал прием разговора про «сейчас» через разговор про «тогда». Прием этот — довольно заезженный и, по сути, зеркалящий официальную идеологию — оказывается для сегодняшней эзоповой речи единственно и безотказно работающим.
В общем и целом цензура в Древней Руси и в Российской империи — ни по мотивировкам, ни по способам существования, ни по способам ее обойти не слишком отличалась от той цензуры, которая существует сейчас и которую все мы любим сравнивать с советской.
При этом в переломную эпоху, когда одна империя — монархическая — рушилась, а другая — социалистическая — занимала ее место, цензурные процессы стали намного специфичнее и запутаннее.
Об этих процессах мы и поговорим в следующей главе нашей истории российской книжной цензуры.
Этот материал входит в подписки
Добавляйте в Конструктор свои источники: сайты, телеграм- и youtube-каналы
Войдите в профиль, чтобы не терять свои подписки на разных устройствах
Поддержите
нашу работу!
Нажимая кнопку «Стать соучастником»,
я принимаю условия и подтверждаю свое гражданство РФ
Если у вас есть вопросы, пишите [email protected] или звоните:
+7 (929) 612-03-68