Сюжеты · Общество

«Я оказалась абсолютно беззащитна. И никому не нужна»

История Карины Цуркан, бывшего члена правления «Интер РАО», осужденной на 15 лет за шпионаж в пользу Молдавии

Этот материал вышел в № 109 от 29 сентября 2021
Читать номер
Этот материал вышел
в № 109 от 29 сентября 2021
13:44, 23 сентября 2021Зоя Светова, специально для «Новой»
views

46672

13:44, 23 сентября 2021Зоя Светова, специально для «Новой»
views

46672

Согласно обвинению, Цуркан была завербована молдавской разведкой и передала информацию, составляющую государственную тайну, разгласив секреты, связанные с энергетикой России. Что она за человек, как кардинально изменилась ее судьба — от комфортной жизни высокооплачиваемого топ-менеджера до узницы следственного изолятора в России, — об этом Карина Цуркан рассказала в письмах журналистке Зое Световой.

Карина Цуркан. Фото из личного архива 

Я впервые услышала о Карине Цуркан, когда прочитала ее интервью. Она встречалась с журналистами зимой прошлого года, когда Первый апелляционный суд общей юрисдикции освободил ее из СИЗО в связи с истечением предельно допустимого срока содержания под стражей до суда — полутора лет. На свободе она пробыла всего 23 дня — по представлению Генпрокуратуры ее вновь арестовали. И вот в декабре 2020 года Мосгорсуд осудил Цуркан на 15 лет колонии общего режима.

Когда написала ей первое письмо в «Лефортово», объяснила, что у меня с этим СИЗО своя история: 40 лет назад моя мама, писательница Зоя Крахмальникова, сидела там за составление сборников религиозного чтения «Надежда» (тогда это называлось «антисоветской агитацией и пропагандой в целях подрыва конституционного строя»). А я восемь лет была членом ОНК Москвы и общалась со многими лефортовскими арестантами.

Получив ответ, я была поражена, насколько ее опыт тюремного преодоления похож на то, что после освобождения рассказывала и писала моя мама.

Конечно, биография и обвинение в госизмене топ-менеджера госкорпорации и обвинение в отношении моей мамы — религиозной диссидентки 80-х годов прошлого века — несопоставимы. Хотя в советское время Зоя Крахмальникова была признана узником совести, а в 2020 году общество «Мемориал» (признанное теперь иностранным агентом) включило Карину Цуркан в список политических заключенных современной России.

И тем не менее есть в судьбах этих женщин что-то неуловимо схожее. Наверное, это — поиск смысла в поворотах судьбы и новая жизнь, которая открывается даже, казалось бы, в невыносимых условиях тюремного заключения.

В одном из писем Карина, отвечая на мой вопрос, не кажется ли ей, что все, что с ней происходит, — это сон, ответила: «Я всегда видела себя классическим ботаником, книжным червем, стечением обстоятельств временно затесавшимся в энергетике и бизнесе, с горячей надеждой вот-вот вернуться к своим книгам и бесконечной учебе. И вдруг — тюрьма, о которой я только в книгах и читала, да еще агенты, шпионы, спецслужбы, а точнее — всесильные, вездесущие, эзотерически прозорливые спецслужбы Молдовы. Как у Довлатова: «Жизнь превратилась в сюжет».

14 октября Верховный суд России рассмотрит кассацию Карины Цуркан на приговор Мосгорсуда.

«Это дело поразило меня до глубины моей адвокатской души! Я много повидала за свою адвокатскую практику, но такого я не видела ни в одном деле! В качестве доказательств вины Цуркан суд использовал показания секретного свидетеля под псевдонимом, смысл которых сводился к простому утверждению, что Цуркан — «шпионка», но на основании каких данных свидетель пришел к подобному выводу, так и осталось неизвестным: эти данные, с его слов, — государственная тайна. Источник информации не раскрывается; как получены «донесения», которые, по утверждению секретного свидетеля, передавала Цуркан иностранной разведке, не объясняется, — государственная тайна! Каким образом Цуркан передавала эти сведения — тоже тайна. Если бы суд, вынося приговор по делу Цуркан, руководствовался законом, он должен был исключить все доказательства, якобы подтверждающие ее вину, поскольку неизвестен источник осведомленности, а значит, они были получены с нарушением российского закона и являются недопустимыми, — объясняет адвокат Анна Ставицкая. — Ни на следствии, ни в суде не удалось добыть каких-либо убедительных свидетельств того, что Цуркан передавала какие-либо секретные сведения какому-то конкретному «вражескому» лицу. Напротив, в ходе судебного следствия было установлено ее фактическое алиби: оказалось, что у нее не было возможности написать тексты «донесений», которые ей инкриминируют. Тексты этих «донесений» были составлены на основании писем Минэнерго России, к которым Цуркан не имела доступа. Она вообще не имела доступа к секретным сведениям».

В день задержания ей предлагали признать вину в обмен на домашний арест.

Цуркан отказалась — и вот три года в СИЗО, а после кассации в Верховном суде ее ждет этап и еще почти 12 лет колонии.

И хотя по закону ее не могут этапировать далеко от дома, нельзя исключить, что увезут в дальний регион, несмотря на обращение во ФСИН ее пожилой мамы и несовершеннолетнего сына с просьбой не отправлять осужденную за пределы московского региона, потому что они не смогут ее навещать.

Я три месяца переписываюсь с Цуркан по электронной почте «ФСИН-письмо». Письма приходят очень быстро. Ее интересуют события сорокалетней давности: как моя мать Зоя Крахмальникова переносила пребывание в том же самом «Лефортово», как наша семья пережила ее арест и последующий за этим арест моего отца. Меня же интересует биография Карины и то, как повлияла на нее тюрьма. Но свои ответы на ее вопросы я упускаю — важнее услышать ее рассказ.

Первый мой вопрос — о том, как она, простой юрист из Кишинева, оказалась в кресле члена правления «Интер РАО».

— По первому образованию я юрист. Мама — инженер, всю жизнь в проектном институте. Папы уже нет, но в годы моей юности он не жил с нами. А мы с мамой и с собакой в то время дружно прошли голодные времена. Поэтому, будучи отличницей и участницей олимпиад, я не могла сразу поступать в институт. Считала, что надо обеспечить семью. Решила заходить в офисы и спрашивать, нет ли работы, и чудом в первый же день устроилась в престижную по тем временам фирму. Выручил мой свободный английский, что было тогда редкостью. И уже в 17 лет, спустя, наверное, полгода, меня назначили на первую руководящую должность. И понеслось.

Через три-четыре года я решила поступать. Моим «коньком» была математика, но тут случилась романтическая история, и из-за вздорности — в духе «Ах так? Вот тебе!» — я поступила на международное право. На первом же курсе старые отношения забыла и вышла замуж за однокурсника.

Жили весело, вчетвером: с моей мамой и собакой. О свадьбе и речи быть не могло, зато на регистрацию мама припасла баночку тунцового паштета, мы очень тонко мазали его на хлеб… И ничего романтичного в этом не было. Мы учились — оба на отлично (а я в двух вузах параллельно) — и подрабатывали переводами с английского. У нас была мечта, и она «выстрелила»: на следующий день после диплома мы на пару создали юридическую фирму, и уже через три-четыре месяца она была в топе. Она и сейчас существует, ею владеет мой бывший муж, замечательный человек и юрист.

Карина Цуркан с собакой Багирой. Фото из личного архива

Одним из моих основных клиентов стала испанская компания Union Fenosa, приобретавшая почти всю энергетику Молдовы. Они долго уговаривали меня перейти к ним в директорат. Но даже после развода (мирного) я еще год проработала с мужем и потом ушла к ним. И так оказалась в энергетике. Вначале как юридический директор, но все больше охватывая и другой функционал.

Тут я безумно влюбилась, быстро разлюбилась, а в результате Бог мне подарил Андрюшу. Работала я все время (кроме двух недель на роды), а заодно во время беременности училась на МВА в испанском университете и после родов сдала экзамены. Когда Андрею было полгода, мне захотелось изменений, я открыла новый юридический проект, но тут меня переманили на Молдавскую ГРЭС. Эту станцию через год купила «Интер РАО». И руководство «Интер РАО» предложило мне представлять их интересы в Молдове. А спустя еще полтора года позвали возглавить одно из направлений в Москве.

Я разом покрестила маму и сына, взяла их в охапку и в январе 2007 года переехала.

Вначале должность была скромная, но меня постепенно повышали. Должность, на которую меня назначили в 2012 году, и правда очень высокая. К тому моменту для женщины в российской энергетике — уникальная. Ну и работка временами была «забористая», жесткая, с рисками.

— И все-таки почему вас назначили на подобную должность?

— Не знаю. Оглядываясь назад, вся моя карьера с 17 лет шла вертикально: повышали, переманивали, назначали. Я сама удивлялась, чувствовала себя самозванцем, но времени на рефлексию не было. С шефами мне везло. Я их уважала и уважаю. И бросалась на любую амбразуру, чтобы не подвести. Вопрос: «А справлюсь ли я с этим?» — не про меня. Я всегда вначале ввяжусь по принципу: «если может кто-то, смогу и я»…

И вот еще, кстати. Должность предполагала публичность, но я ее избегала. Зато после ареста сполна ее «огребла»… и весьма специфическую.

Я — нудный книжный сухарь — вдруг оказалась «соблазнительницей Матой Хари», видимо, в танце вползающей в кабинеты министров.

У меня это вызвало недоумение. У не в меру остроумных подруг — шуточки. И правда смешно. Может, конечно, моя моральная устойчивость и вызвана хроническим недосыпом, но даже некому было ответить гордым отказом. И, кстати, скидок на женскую слабость не было совсем. По-честному. Просто, видимо, везло. Хотя, учитывая, где я сейчас, это слово смотрится неуместным..

Фото из личного архива 

— Были ли у вас завистники?

— Наверное. Точно были очень агрессивные недоброжелатели. Я полагала, что это довесок к должности, хоть и аномально утрированный. В этой оборонительно-наступательной системе я прожила годы. Сейчас думаю: зачем? Не в плане слабости я справлялась, а в плане смысла. Так активно оборонялась, что времени на обдумывание смысла не оставила. Да и воспринимала это игрой, изнуряющей, изматывающей, но игрой. Где всегда есть кнопка «стоп», когда доходит до грани добра и зла. Так думала я.

— Что значит ощущать себя невиновным и получить такой срок?

— Пожалуй, в таких категориях и не думаю. Они абстрактны, боль очень конкретна. С одной стороны, это очень ощутимый ад на земле. А с другой — я принимаю это как посещение Божие. Пожалуй, так будет честно и точно. И это не отменяет того, что я буду бороться и молить Бога о правосудии.

— Как правило, в делах о госизмене и шпионаже, когда люди осуждены несправедливо, всегда есть интересанты — люди, которые эту ситуацию искусственно создали…

— Я далеко не всех интересантов знаю. Но и знать не хочу. И дело не только в нежелании мстить. Я и думать не хочу, ставя под риск мой внутренний мир. Мне легко сейчас. Боюсь, точное знание будет для меня проверкой на вшивость: а смогу ли простить? За каждого, кто осознанно участвовал в моем вопиющем незаконном осуждении, молюсь. Хочу надеяться, что не обманываю себя и молюсь искренне. Да, я уверена, что столь серьезные испытания — промысел Божий или попущение, а значит, те, чьими руками они делаются, — инструменты в его реализации.

— Как ваш сын относится к тому, что с вами произошло: аресту, осуждению, разлуке на долгие годы?

— Когда меня арестовали, ему было четырнадцать лет. Мы все время были вместе. Наша жизнь, расписанная мной по минутам, рухнула. Он за эти годы научился сам принимать решения, падать и сам вставать. Андрей знает все, глубоко понимает, а читая его письма, вижу, насколько он мудр. И как мужчина прячет эмоции. Когда после трех недель дома я собиралась в суд на очевидный арест, с утра я провожала Андрюшу в школу. Он быстро отвернулся, тяжело было. И он еще немного верил в правосудие. На приговоре держался, но когда меня вывели в коридор, в последний момент я повернулась (он не знал) и увидела, как мой маленький, родной, почти двухметровый мальчик согнулся, обхватил голову руками, в глазах — ужас и боль. Пишу и реву.

Недавно он сказал бабушке: «Знаешь, я ведь до маминого ареста и не знал, что такое зло». 

Карина Цуркан в зале Московского городского суда во время оглашения приговора, декабрь 2020 года. Фото: РИА Новости

Ему с этим жить, учиться опять доверять жизни. А еще он считает, что я — сильная.

— И мне надо как-то соответствовать. Так как он — единственный человек, чье мнение для меня действительно важно. Мнение моей мамы — верх необъективности, там сплошная любовь. Я, кстати, мать-одиночка, отца у него нет. Вернее, он жив, Андрей с ним знаком, но никакого участия в жизни нет по взаимной договоренности. Так что в 2018 году моя мама, 1945 года рождения, не очень здоровая и очень слабая, вдруг оказалась не только мамой «преступницы», собирающей передачи в тюрьму, но и вдвоем с подростком 14 лет. Надо ли говорить, что такое четырнадцатилетний подросток? Без анестезии это невыносимо.

Мы с мамой никогда не расставались, ни на день. Я первые две недели в «Лефортово» по мышечной памяти писала ей СМС на воображаемом телефоне. Обвинение мне предъявили в ее день рожденья — 22 июня 2018 года. Мне дали ей позвонить, хоть издалека крикнуть в трубку: «Я люблю тебя».

— Бывает так, что когда люди попадают в тюрьму, от них отворачиваются и коллеги, и друзья. Как получилось в вашем случае?

— Есть лучшая подруга, фактически семья, она не в Москве, она — была, есть и будет. Была очень близкая подруга, в том числе для моих родных, она исчезла полностью. Потребовалось время, чтобы понять: это ничего не меняет, что мне хотелось бы ее обнять, сказать: «Да ну, проехали», поплакать вволю дуэтом. Может… когда-нибудь. Большинство коллег исчезли из моей жизни. Есть и те, кто твердо, достойно и однозначно выразил поддержку. Ведь все всё понимают. И в наше время, небогатое на подвиги, я расцениваю это как подвиг.

— Что бы вы сказали присяжным, если бы вас судили они, а не тройка судей?

— Дело настолько однозначно и очевидно, а местами — комично, что после судебного разбирательства говорить бы много не пришлось. Я бы попросила принять решение по закону и совести.

— Судя по вашим письмам, вера в Бога занимает большое место в вашей жизни. Как вы пришли к такой глубокой вере?

— Семья у меня абсолютно атеистическая. Я, пожалуй, первая крещеная. О предках не знаем. Дедушка воспитывался в детдоме после гибели родителей и вырос в твердого, убежденного коммуниста. О вере в Бога дома я и не слышала. Вера тихо жила, в отдельном «отсеке», я ее не трогала. До ареста я знала о присутствии Бога в моей жизни, но моих шагов к нему не было. После ареста долгие месяцы (может, год) — затянувшаяся «генеральная исповедь», накатывали многие моменты: отсекание людей из жизни, нелепые обиды, мало любви, много себя, не додаренное тепло, жесткость, категоричность и многие жизненные ситуации, в которых я «собрала» весь спектр из «памятки исповедующемуся». А уж потом стал проступать свет и попытки изменить в себе многое, «подтянуться». Я бы сказала, что вера стала главным, тем самым краеугольным камнем.

Письмо Карины Цуркан из СИЗО

— Как вы оцениваете то, что с вами произошло: арест, обвинение в шпионаже, приговор — 15 лет колонии?

— Я продолжаю расценивать произошедшее со мной как самое важное, что произошло в моей жизни. В 16 лет, сразу после школы, я начала работать, и как будто меня, как в тараканьих бегах, запустили: побежала куда-то, с каждым днем теряя понимание «зачем?». Потеряла в себе то, что было. Года за два-три до ареста пришел, видимо, кризис смысла. Вернее, бессмысленности. И решала я его единственно известным мне способом: уплотнить свою жизнь до предела бесконечным саморазвитием, очередным высшим образованием, лекториями, очередным иностранным языком с репетитором, учебой сына, музеями, театрами. Ух! Бедный мой сын, оказавшись в потоке моих оптимизационно-развивающих инициатив, чудом его этим не задушила.

За короткое время до ареста помню четко в голове бьющийся вопрос: а перед смертью ты что покажешь? На что оглянешься?

И все эти контракты, совещания, оценки, отчеты с этого ракурса выглядели такой трухой, что мне становилось страшно. Ведь перед смертью ничего не поменяешь, второй шанс не выдают. Ну и как водится, отгоняла все, заглушала, оптимизировала, чтоб даже чистка зубов сопровождалась лекцией на «Арзамасе»…

— Каково это: еще вчера вы — член правления крупнейшей госкорпорации, а сегодня — узница «Лефортово», где у арестантов в первые дни забирают одежду, чуть ли не до трусов раздевают?

— Я не совсем типичный пример «зажравшегося топ-менеджера», поэтому и стресс от «новых условий» был не от условий. При абсолютно комфортной жизни график досугового передвижения был не между салоном и клубом, а с сыном между домом, книжном на Новом Арбате (по субботам мы набирали кучу книг и в кафе на втором этаже за пирожным выбирали, что купить), ГМИИ Пушкина, курсами. Попав туда, куда я попала, с жесточайшими ограничениями, я, как водится, билась первые дни, как пресловутая птичка в клетке. Но к условиям это не относилось. Я привыкла быть в неразрывной связи с мамой и сыном, мне было физически больно, как ампутация без анестезии. Глаза не могла закрыть — сразу лицо сына. Ну и, конечно, я не понимала, что происходит. А вот условия шока не вызвали, их просто не замечала.

— Что самое сложное в тюрьме?

— Я больше трех лет была в «Лефортово», суровость условий, честно говоря, становилась мне заметной после того, как мне говорили о ней. Вначале для меня была возмутительной и неприемлемой традиция бесконечно обсуждать тему еды. Потом я влилась в этот общий тренд, но больше из солидарности. Безусловно, есть те ограничения, которые для любой женщины неприятны, но точно не трагедийные. Искренне пытаюсь понять, что из бытовых ограничений стало шоком, и не нахожу. Не считая отсутствия возможности быть не под «бдительным оком», хоть на секунду, даже в интимные моменты. Пожалуй, самое сложное после разлуки с близкими — это отсутствие возможности одиночества, хоть ненадолго. Евангельское «войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись» стало несбыточной мечтой…

— Вот так, постепенно отбирая из привычных условий жизни куски, становится понятно, что тебе действительно необходимо (кроме главного — близких). В моем случае — кофе, яблоко и книги. Слава лефортовской библиотеке, OZON.ru и, что удивило, — библиотеке СИЗО-6. (Сейчас Цуркан находится в женском СИЗО-6, в одиночной камере-карцере. — З. С.) И вот что и есть следствием этого моего «остановленного бега» — я вернулась к той себе, до начала «забега». Я в двенадцать лет неслась домой со школы, чтобы, схватив яблоко, забраться с ногами на диван с книгой. Всегда писала список книг «к прочтению», закупала стопками. Эти три года я провела в своем том состоянии — с книгой и яблоком, подчистив старые списки «к прочтению» и создав новые. Но главное не в этом, наверное. За период моего почти 30-летнего «забега», незаметно для себя я «наросла» грехами, страстями и что еще противнее — грешками и страстишками. А тут я оказалась сама перед собой. Зрелище пренеприятнейшее, надо сказать. И чем пристальнее смотришь, тем хуже. Целая короста скверны.

Но все эти три года я живу, как со сдернутой кожей — тоска по близким физически болезненна. Хочется думать, что эта боль понемногу прожигает коросту.

Чтобы разбавить мои нудные рефлексии, пару зарисовок из карцера. Мне поставили холодильник, но он сломан: гудит, как будто в космос взлетает, и работает, как морозильник. Чтобы как-то сохранить еду, я каждое утро выгребаю из него таз снега. Медитативное занятие. Я не шучу, именно большой таз снега. Все, что можно украсить, украшаю. Очень люблю вечер, когда стоит тишина. Сижу, поджав ноги, разложив рядом салат, салфетки — все очень мило. Салат я режу ручкой ложки, но методично и с соблюдением цветовой гармонии. Ну еще из забавного: мама заказала мне маракуйю. В жизни не ела. А за три года в «Лефортово» даже вкус вареного яйца забыла. А тут приносят маракуйю. Когда очень любишь родного человека и не можешь ему помочь, любовь облекается иногда в причудливую маракуйю.

Фото из личного архива

— Какие книги читали за последние три года?

— Книги — страсть с раннего детства. У людей разные бывают страхи, а у меня страх оказаться без книги — панический. И до ареста (не вмещались в шкафы, потому стопки книг на полу) и после — книги всегда со мной, на прогулке и даже при выходе в баню в «Лефортово» (вдруг ждать придется). На сегодня однозначно на первом месте святоотеческая литература. Неисчерпаемый источник. Создает внутренний фильтр, который не пропускает «среднюю» литературу, в том числе ту, что ранее считал удобоваримой. Три года ареста подарили мне возможность перечитать почти всю русскую классику XIX века. Перечитать, прочитать и влюбиться в Шмелева, Владимира Соловьева. Люблю философов, стоиков. А еще за эти годы открыла советских и позднесоветских авторов. Из современных — Улицкая и Водолазкин. Очень люблю воспоминания. Из них любимые — Дмитрий Сергеевич Лихачев, вообще отношусь с особой нежностью ко всему, с ним связанному.

— Когда я была членом ОНК и посещала московские тюрьмы, была свидетелем многих совершенно невероятных ситуаций, когда люди, обвиняемые в тяжких преступлениях, не признающие свою вину, чудесным образом оказывались на свободе. Два года назад так произошло с украинским кинорежиссером Олегом Сенцовым, осужденным за терроризм, украинскими моряками, осужденными за «незаконный переход морской границы России». Их помиловал президент Путин. Украинцев обменяли на российских граждан, отбывающих срок на Украине, и они улетели в Киев. Ожидаете ли вы подобных «чудес»?

— Я помню этот день в «Лефортово». Где-то с трех тридцати или четырех часов ночи стучали в окошки с вопросом: «Готовы?» И мы поняли: «Свершилось!» Один из морячков был в соседней с нами камере. Потом слушали несколько часов, как ребята собираются у автобуса во дворе, общаются. Когда автобус тронулся, мы с соседкой разревелись от счастья за них. Вы правы, мы не знаем сроков чего бы то ни было, но предпосылок для чудес в моем случае нет. Я работала на государство, преданно работала, отказавшись от всего, что могло бы помешать, в том числе отказалась от молдавского гражданства. И оказалась абсолютно беззащитна… И никому не нужна.

Делаем честную журналистику вместе с вами

Каждый день мы рассказываем вам о происходящем в России и мире. Наши журналисты не боятся добывать правду, чтобы показывать ее вам.

В стране, где власти постоянно хотят что-то запретить, в том числе - запретить говорить правду, должны быть издания, которые продолжают заниматься настоящей журналистикой.

Ваша поддержка поможет нам, «Новой газете», и дальше быть таким изданием. Сделайте свой вклад в независимость журналистики в России прямо сейчас.
#цуркан #сизо лефортово #шпионаж #письма
aloe-tibet.ruрекламарекламаУзнать большеУзнать больше

важно

2 часа назад

Житель Минска застрелил сотрудника КГБ, пришедшего к нему с обыском. Силовики убили стрелка ответным огнем (18+)

Slide 1 of 6

выпуск

№ 109 от 29 сентября 2021

Slide 1 of 6
№ 109 от 29 сентября 2021

Топ 6

1.
Колонка

Гробовые деньги не пахнут Как зампред Центробанка проговорился о том, что «пенсионерам помогать уже поздно»

views

420101

2.
Интервью

«Власти России не смогут помешать всему миру узнать правду» ЕСПЧ признал, что за отравлением Александра Литвиненко стояло российское государство. Марина Литвиненко, вдова убитого, комментирует решение

views

182025

3.
Интервью

Майоритарная система выборов Программист Илья Сухоруков наблюдал за электронным голосованием. Он рассказал Юлии Латыниной о подделках блокчейна, вахтерах, майорах и сертификатах ФСБ

views

138894

4.
Колонка

Соболезнования Кремлю в связи с блистательной победой О сменяемости власти как гарантии от повторения маразма

views

137586

5.
Репортажи

«Спасибо, что не за Навального» Коммунисты собрали в Москве массовый митинг за отмену выборов в Госдуму

views

117105

6.
Колонка

Надавили на газ Европа публично обвинила «Газпром» в шантаже. Эпоха больших «потоков» подходит к концу

views

108065

Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
close

К сожалению, браузер, которым вы пользуетесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera