Интервью · Общество

Доказательства – пыль

Еще один ученый-«шпион» получил 20 лет. Судьба бывшего преподавателя МАИ Алексея Воробьева

12:19, 16 августа 2021Зоя Светова, специально для «Новой»
views

33947

12:19, 16 августа 2021Зоя Светова, специально для «Новой»
views

33947

19 августа Первый апелляционный суд в Москве рассмотрит жалобу Алексея Воробьева на приговор Мосгорсуда, осудившего его на 20 лет колонии строгого режима. В ходе судебного процесса, проходившего в закрытом режиме, Воробьева признали виновным в госизмене (статья 275 УК РФ), подготовке к незаконному экспорту оборудования, которое может быть использовано для создания оружия массового поражения (статья 189 УК РФ), а также покушении на контрабанду вооружения (статья 226.1 УК РФ). Сорокалетний Алексей Воробьев — экс-преподаватель, бывший доцент кафедры ракетных двигателей Московского авиационного института (на следующий день после выхода материала пресс-служба вуза поспешила отречься от бывшего сотрудника, официальным письмом потребовав указать, что Алексей Воробьев в МАИ больше не работает. — Ред.) Подробности дела ранее не были известны. Адвокаты Воробьева высказывают мнение, что он стал жертвой провокации ФСБ.

Алексей и Светлана Воробьевы. Фото из семейного архива

По версии обвинения, на специализированном форуме в январе 2019 года к Воробьеву обратился некий человек (конечно, под ником) с просьбой переслать в Китай некий пульт (пульт предназначался для тестирования систем катапультирования на советских самолетах).

Воробьев и его защитники обоснованно предполагают, что этот человек — оперативный сотрудник ФСБ, который пытался «организовать» преступление и не сообщил Воробьеву, что этот пульт имеет военное назначение. Ученый, уверенный в том, что не нарушает закон, отправил пульт по почте в Китай. Но поскольку, как утверждает защита, пересылка осуществлялась под оперативным контролем, посылка была задержана в почтовом отделении. Вскоре к ученому пришли с обыском.

Обвинение в госизмене, предъявленное Воробьеву через год после ареста, кажется его защитникам несостоятельным. В время обыска у него был найден автореферат диссертации, поступивший из Воронежского государственного технического университета на рецензирование. Автореферат имел гриф «секретно». Воробьев его сфотографировал, чтобы работать с ним дома, и хранил материалы на карте памяти. Полиморфологическая экспертиза, проведенная по поручению следствия, научность которой представляется адвокатам сомнительной, показала, что на карте памяти телефона с фотографиями реферата содержатся частицы пыли из «китайского региона». Это послужило основанием для обвинения Воробьева в том, что он брал эту флешку с собой в поездку в Китай, где читал лекции.

Обвинение посчитало, что полиморфологической экспертизы достаточно для доказательства того, что Воробьев передал реферат представителям этой страны.

«На апелляции мы будем настаивать на том, что отсутствует событие преступления — факт передачи сведений представителю иностранной организации не установлен. Нельзя предъявлять обвинение в столь суровом преступлении лишь на основании того, что на флешке нашли пыль из Китая. Более того, все сведения из этого реферата неоднократно публиковались и имеются в свободном доступе. Этот факт мы намерены подтвердить в суде», — объясняет позицию защиты адвокат Антон Голубев.

В истории бывшего доцента МАИ поражает, как, по сути, из пустяка — человек собирался отправить легально по почте предмет, который он считал безвредным с точки зрения закона — родилось масштабное дело о группе лиц и о госизмене.

И деяние, которое максимально тянуло на условный срок, обернулось 20 годами колонии строгого режима. Впоследствии экспертиза экспортного контроля подтвердила, что пульт не является объектом экспортного контроля, а это значит, что никаких ограничений на оборот этого устройства нет, оно поставляется во многие страны, эксплуатирующие отечественные самолеты, информация об этом устройстве, включая техническую документацию, не содержит охраняемой законом тайны.

«Новая» поговорила с женой Алексея Воробьева Светланой о том, что их семье пришлось пережить за те три года, которые преподаватель МАИ содержится в СИЗО.

«Лучше сидеть в тюрьме 20 лет невинно осужденным, чем признать вину в том, чего не совершал»

— Мы познакомились в институте. Он преподавал, а я еще была студенткой. Алексей мне сразу очень понравился, но тогда это были студенческие мечты, а в 2011 году, когда я поступила в аспирантуру, между нами возникла взаимная симпатия. Через три года мы поженились. Вместе работали, в институт практически всегда вместе ездили, вместе возвращались, сидели в одном кабинете, наши столы были друг против друга. То есть мы практически всегда были рядом, и конечно, для нас вот такая вот разлука — просто невероятное мучение.

Сколько Алексей сидит в тюрьме?

— Он был задержан 15 февраля 2019 года. Сначала сидел в СИЗО-5 «Водник», а спустя год его перевели в Лефортово.

При задержании ему предъявили обвинение в контрабанде?

— Да, при задержании было обвинение в контрабанде, а летом 2020 года — уже «госизмена». В СИЗО-5 Алексей сидел в спецблоке ФСБ, но к нему почти каждую неделю ходили адвокаты. Однажды случилась неприятная ситуация: приехал адвокат, и его не сразу пустили к Алексею. Оказалось, что пока адвокат ждал разрешения войти, с Алексеем почти целый час беседовали оперативники, заставляя его дать признательные показания. Мы по этому поводу подавали жалобы, но в ответ получали лишь отписки. Возможно, в Лефортово его перевели и для того, чтобы полностью лишить общения с адвокатами. Ведь в Лефортово адвокатам и так гораздо труднее попасть, чем в другие СИЗО, а Алексей к тому же оказался там в период карантина в связи с пандемией.

За эти три года были у вас с Алексеем свидания?

— Ни у меня, ни у мамы Алексея, которой 80 лет, ни разу не было с ним ни одного официального свидания ни в одном СИЗО. Мы виделись на заседаниях суда по мере пресечения. Дочку он также ни разу не видел, а когда его забрали, ей было всего три с половиной месяца. Мы привозили ее в Мещанский суд на заседание по продлению меры пресечения, он видел только издалека очертания дочери, ведь, конечно же, в зал нас с ребенком не пускали. Но один раз нам все-таки устроили свидание. Летом 2020 года, перед тем как ему предъявили обвинение в госизмене или сразу же после этого. Алексея привезли на Лубянку (в здание Следственного управления ФСБ по Москве и Московской области) для очередного следственного мероприятия, а меня вызвали туда на допрос.

Первый вопрос, который мне задали: «Хотите ли вы увидеть мужа?» Я ответила, что не хочу.

Там, конечно, были очень сильно удивлены, потому что обычно жены начинают плакать и готовы на все, лишь бы увидеть родного человека. А я сказала, что не хочу, хотя, конечно, очень хотелось его обнять. Я понимала, какие эмоции может вызвать это свидание через почти два года разлуки. Мы боялись, что Алексея это расслабит, ясность ума, собранность пропадут.

Сотрудники меня уговаривали согласиться на встречу с ним, настолько им это было важно. Я согласилась не сразу и только после того, как разрешили приехать и его маме. Иначе я поступить не могла — не смогла бы потом смотреть ей в глаза. И вот по 15 минут мы с его мамой пообщались по очереди с Алексеем. Ну конечно, они рассчитывали, что мы будем убеждать его дать признательные показания, но теперь уже в госизмене.

Они вам прямо так и сказали?

— Да. Но мы говорили с Алексеем только о том, что мы ему верим, любим, поддерживаем его, будем бороться и выдержим испытание. У нас верующая семья, и Алексей мне рассказывал, что и в СИЗО (наконец-то он и в Лефортово попал в тюремный храм) он говорил с батюшкой, и батюшка ему сказал, что ни в коем случае нельзя признавать то, чего ты не совершал. Раз Господь попустил испытание — значит, для чего-то это нужно. Соответственно, мы только об этом и говорили. Говорили, что не стоит признавать то, чего ты не совершал и как бы тем самым обелять тех людей, которые обманным путем создают дела, не стоит соглашаться на «заманчивые» предложения сотрудничать, когда условие: признай вину, снизим срок до 12 лет, а не признаешь — будет 20. Ведь сейчас все прекрасно понимают, что призывы сотрудничать — обман.

Где состоялось это свидание?

— Оно проходило в комнате, где обычно проходят допросы, мы с Алексеем сидели вместе в клетке, и присутствовал наш адвокат. Мы прекрасно понимали, что нас, наверное, и слушали, и снимали на видео. Но нам нечего скрывать. Мы не предатели Родины, не преступники, мы — обычные люди.

Мы честно работали, были настоящими патриотами, всегда участвовали в таких патриотических акциях, как, например, «Бессмертный полк».

Мы оба преподавали в МАИ на факультете «Двигатели летательных аппаратов». Алексея оттуда уволили летом 2019 года, меня же, к счастью оставили. И я вышла на работу уже осенью 2019 года, оставив 11-месячную дочь с мамой.

Студенты и аспиранты Алексея всегда участвовали в научных конференциях и нередко занимали первые места, кто-то получал дотации и стипендии как отличники, и это о многом говорит. Преподавание было для нас делом жизни, и вот это обвинение в госизмене — очень болезненный удар.

Был ли у Алексея допуск к гостайне?

— У нас третья форма допуска, это самая низшая форма, которая оформляется при трудоустройстве скорее как формальность. Фактически это допуск не к секретной информации, а к информации для служебного пользования. У нас фактически и нет секретной информации, мы же не оборонное предприятие. Такая же третья форма допуска есть и у студентов. И преподаватели, и студенты не имеют доступа к весомой, реально секретной информации.

Замечали ли вы раньше, еще до обыска, что за вами следят? Или этот обыск был как гром среди ясного неба?

— Потом уже, после обыска, мы анализировали и вспоминали что-то необычное: мы несколько раз видели какие-то машины с незнакомыми людьми, которые начинали суетиться, как только мы на них случайно обращали внимание. Ну, а обыск для нас был просто шоком.

Алексей Воробьев на акции «Бессмертный полк». Фото из семейного архива

Как это было?

— Вечером 14 февраля 2019 года мы с Алексеем и с дочкой были в храме. Накануне праздника Сретения Господне. А утром 15 февраля я с дочкой опять собиралась в храм, Алексей должен был пойти на лекции. Не знаю почему, но это была какая-то очень бессонная ночь, наполненная тревогой. Я заснула только к утру. И примерно в 6.50 раздался страшнейший грохот в дверь. Я сейчас рассказываю вам об этом, и у меня прямо мурашки по телу — очень страшно. Я потом долгое время не могла уснуть раньше 7 утра, потом выдыхала, что не постучали снова, и засыпала. Они начали тыкать в дверной глазок своими удостоверениями. Моя мама никогда не верит всем этим службам, которые обычно пенсионеров обманывают. И поэтому она позвонила в полицию, чтобы ее сотрудники приехали и разобрались, кто к нам в дверь ломится.

Нам стали кричать из-за двери, что если мы не откроем, то они сломают дверь. Пришлось открыть, и моментально в квартиру ворвалась толпа людей, но все не влезли, поскольку квартира и коридор очень маленькие. Их было так много, как будто они выехали на задержание особо опасного преступника. Представьте себе маленькую квартиру, толпу сотрудников — в квартире, во дворе, в микроавтобусе, в машинах, вокруг напуганные соседи!..

Обыски одновременно прошли в нашем кабинете в институте, у мамы Алексея и в пустом гараже. Они приехали и на старую дачу, хотя там даже ничего искать не стали. Наверное, ожидали, что у нас дома, яхты, а у нас ничего. Все это было феерично! Они умеют напугать. Но мы как-то довольно быстро взяли себя в руки и были абсолютно доброжелательны и спокойны. Мы были абсолютно уверены, как дураки, что они во всем разберутся, что все это скоро закончится. Мы были уверены, что это какая-то ошибка. И поэтому, когда после обыска мы вместе с Алексеем поехали на Лубянку, были уверены, что сейчас вот его допросят, с нами тоже как-то поговорят, и мы вместе поедем домой. Хотя уже потом я поняла, что

просьба снять обручальное кольцо и оставить его дома должна была бы навести меня на размышления.

Они, конечно, были очень недовольны, что к нам на обыск приехал адвокат. Так получилось, что у меня не изъяли телефон, и я позвонила своим знакомым, попросила найти адвоката. Они, видимо, не ожидали никакой борьбы, думали, что мы сейчас испугаемся и все будет так, как они скажут. Они убеждали меня, мою маму и моего папу, чтобы мы уговорили Алексея дать признательные показания. Разводили нас по разным комнатам и там с нами вели беседы. Мы им говорили, что не понимаем: о чем идет речь, о каких признательных показаниях, в чем он должен признаться? И сам Алексей не понимал, о чем идет речь.

На обыске вам объявили, о каком обвинении идет речь?

— Да, они сказали, что Алексей обвиняется в покушении на контрабанду военной техники, что он из корыстных побуждений передал какой-то военный пульт. Обыск закончился примерно через 12 часов, и нас повезли на Лубянку. Хотели и мою маму отвезти, даже предложили оставить трехмесячного ребенка с соседями, но мы не согласились.

На Лубянке нас развели по разным комнатам и начали допрашивать, хотя изначально приглашали на беседу. И я даже не сразу поняла, что это допрос и мне нужен адвокат. В комнату все время прибегали новые следователи, на меня кричали, я плакала, пугали, что я мужа еще долго не увижу, что он преступник, который много лет занимался контрабандой, и его спасение — признание. Тогда снизят срок. А на мои вопросы, почему все эти годы они не пресекали преступления, о которых знали, не отвечали. В комнате было душно, накурено, я — кормящая мать, вся ситуации для меня — жутчайший стресс. Когда допрос закончился, я сказала, что не буду подписывать протокол. Мои слова там не были глобально искажены, но все же перефразированы. Они начали меня убеждать, что если я все-таки подпишу протокол, они разрешат мне пять минут пообщаться с Алексеем, иначе потом я его еще много лет не увижу. И естественно, в тот момент это сработало, и я протокол подписала. Было ощущение, как будто я ему подписываю страшный приговор.

Почему?

— У меня было такое состояние тревоги, они меня так запугивали, что я не понимала, что́ из того, что я говорю, даже безобидного, может быть использовано против нас. Потом на одном из последующих допросов, когда я давала показания, я снова поняла, что любое, даже хорошее слово в отношении моего супруга может быть использовано против нас. Все выкручивается, все переворачивается с ног на голову. Тогда мне уже стало понятно, что они не будут разбираться, у них есть установка посадить его в тюрьму любыми путями. Правда им не нужна.

Почему, по вашему мнению, спустя чуть больше года Алексею решили утяжелить обвинение?

— Скорее всего, это связано с тем, что он отказался дать признательные показания по статье «покушение на контрабанду». Его неоднократно предупреждали: если он не даст нужные показания, ему предъявят еще больше жесткую статью. Так и получилось. Сначала его одного обвиняли в контрабанде военной техники, а дальше появилось обвинение в преступлении в составе группы лиц. По этому обвинению он также не дал признательных показаний, они посчитали, что он их не услышал, и на пустом месте построили обвинение в госизмене. Естественно, на человека из НИУ (национальный исследовательский университет. Ред.), где могут вестись какие-то исследования, можно потенциально навешать что угодно. Но, откровенно говоря, на нашей кафедре уже нет такой лаборатории, как ранее, и полноценных научных исследований там не ведется, а если и ведется, то Алексей в этих научных исследованиях не участвовал. Присутствие иностранцев в институте или каких-то контрактов с иностранцами — это тоже сыграло роль.

В аудитории Московского авиационного института. Фото: vk.com/2inst

У нас в МАИ очень много иностранных студентов, которые приезжают не только из Китая, но и из Бразилии, Малайзии, Индии, Ирана. Также уже несколько лет назад появилась международная магистратура МАИ — ШУЦТ совместно с Шанхайским университетом. Много стажеров, в том числе из Китая, приезжают и целые делегации. И многие преподаватели у нас работают по международным контрактам с иностранцами. По сути, это один из вариантов получения прибыли институтом, одна из форм развития. Понятное дело, что российские предприятия не приносят такого финансирования. И обвинение в том, что кто-то, работая с иностранцами для развития своего вуза, может стать предателем Родины, приведет к тому, что все будут бояться сотрудничать с иностранцами.

Для меня очевидно, что это какая-то попытка развалить образование и науку. В тюрьму сажают хороших, сильных преподавателей и ученых, все меньше остается достойных людей. А те, кто остаются, будут бояться.

О деле вашего мужа очень долго ничего не было известно. О нем услышали, только когда был вынесен приговор. Почему вы молчали?

— Я всегда была за то, чтобы придать нашу историю огласке, но думала, что не стоит злить следствие — а вдруг мужу дадут маленький срок.

И пока дело было не засекречено, мы не предавали его огласке, а потом, когда предъявили обвинение в госизмене, было уже поздно, дело засекретили, и неясно стало, что можно было говорить, а что нет. Потом была надежда на суд. Но после приговора стало уже нечего терять.

Когда все только началось, я писала жалобы в СК, прокуратуру, Генпрокуратуру, ФСБ, жаловалась на следователя, на оперативных сотрудников. Жаловалась на нарушение наших прав, на превышение полномочий. На то, что очень долгое время не могла войти в свой кабинет в институте — точнее, наш общий кабинет — за своими рабочими материалами. У меня забрали все: ноутбук, жесткие диски, в том числе с рабочими материалами, диссертацией и самым ценным — фотоархивами, где были родные, которых уже нет в живых, и наши свадебные фото, видео, фото с рождения дочки. Ничего не вернули. Мне пришлось за очень короткое время все рабочие материалы создавать заново: днем я вела лекции, а по ночам разрабатывала материалы, презентации к лекциям. К жалобе на следователя я приложила фотографии опечатанной двери кабинета в институте (следователь утверждал, что двери не опечатывались вообще никогда).

И однажды, когда папа рано утром подвозил меня на машине до метро, следователь задержал меня прямо на проезжей части. Он нас буквально «подрезал» на дороге, с криками вытащил меня из машины, не представившись, не предъявил постановление ни на задержание, ни на обыск, на который потом меня повез. Грубо посадил меня в машину на переднее сиденье, сзади сидели трое неизвестных мне людей. Конечно, дальнейшие мои жалобы не привели ни к чему — наверное, только рассмешили. Дома у меня забрали лишь телефон с фотографиями да паспорт Алексея, который не взяли 15 февраля. Вероятно, это была ответная реакция на мои многочисленные жалобы. Это было ужасно, и если бы не мой папа был за рулем, то я, наверное, разбилась бы или врезалась в толпу.

На что вы сейчас надеетесь? Вашему мужу остается сидеть 17 лет.

— Конечно, хочется, чтобы Алексей вернулся домой скорее, но я понимаю, что это почти нереально. Надежды на оправдательный приговор уже почти не осталось, разве что случится чудо. Маловероятно, что будут признаны какие-то ошибки. Ведь столько задействовано людей, получены звания (например, один из следователей следственной группы, которая вела дело Алексея, получил звание полковника), потрачено много денег на экспертизы, зарплаты, — дороги назад не видно. Маловероятно, что фигуранта такого дела признают невиновным, оправдают. Но мы ждем хотя бы снижения срока на апелляции.

Я хотела бы рассказать о деле Алексея, чтобы люди знали, что он — не предатель Родины. Мы все говорим о каких-то материальных вещах, снижении срока, возврате вещей, которые у нас забрали, но мы все время забываем о чести и достоинстве. У нас растет дочка, 2 года 9 месяцев, которая его очень любит и ждет. Я хочу, чтобы она знала, что ее отец — не предатель, что мы боролись.

Там, в СИЗО он никого не оклеветал, он помогал своим сокамерникам как мог: советом, едой. Например, помню его рассказ, как с каким-то очень богатым мужчиной, который привык к другим условиям, он делился кашей в пакетиках, потому что местную баланду тот человек не ел, а своей еды у него не было, голодал. Алексей делился и с соседями, у которых нет родных, он видел, как им тяжело, у них еще не было денег на счету, и они не могли себе ничего заказать в магазине СИЗО. Бывало, что и его выручали. Тюрьма многих приравнивает, все в беде стараются помочь друг другу.

Еще мы хотим, чтобы Алексей знал, что за него здесь борются, переживают и молятся и те, кто знал его лично, и те, кто узнал о нем уже после ареста. Хочется, чтобы люди понимали, что не каждый сидящий в тюрьме человек — предатель Родины или вообще преступник. Иногда это ошибка.

Фото: Михаил Грушнин / ТАСС

Как отнеслись ваши друзья к приговору Алексея? Был ли кто-то, кто отвернулся от вас?

— Близким друзьям я рассказала сразу, в том числе в соцсетях, никто не отвернулся. Мы верующие люди, всегда участвовали в жизни нашего православного храма: ездили на Рождество к детям-сиротам и многодетным малоимущим семьям в Углич вместе с другими прихожанами нашего храма, передавали им подарки, покупали продукты и вещи для бездомных людей, оставляя все в храме. Отвернулись, наверное, те, кто не так близко с нами общался или кто конкурировал с Алексеем. Что же касается коллег, то были среди них и те, кто остался честен и сопереживал, и те, кто на следствии давал неожиданно нечестные показания, наверное, оттого, что их запугивали так же, как и нас. Кто-то был откровенно негативно настроен, к сожалению, что сыграло одну из ключевых ролей. Это было ударом для Алексея — все-таки более 10 лет работы в этом коллективе не прошли мимо.

В СИЗО у Алексея диагностировали фиброзную болезнь легких. Причины фиброза так и не были установлены; неизвестно, правильное ли было лечение. Следователи не способствовали, чтобы не дай бог его не освободили из СИЗО по болезни. Вот тогда была огромная поддержка со стороны людей, многие молились о его здоровье.

Как правило, в подобных делах по госизмене причиной возбуждения дела является либо желание кого-то подсидеть по работе, либо «палочная система», когда сотрудникам нужно обязательно раскрыть определенное количество таких дел. Какова, по вашему мнению, подоплека уголовного дела?

— Не знаю, об этом можно только догадываться. И у нас есть догадки, подозрения, что, возможно, инициатором этого дела мог быть кто-то из коллег Алексея. Возможно, кто-то его оклеветал, пытаясь себя выгородить. Он стал подходящей кандидатурой: вел лекции, работал с иностранцами, ну и посылал по почте авиационные запчасти невоенного назначения своим знакомым в Китае по международным договорам с МАИ. Посылал легально, с указанием своих паспортных данных — был уверен, что не нарушает закон. А может, просто кто-то решил его устранить, и есть мысли — кто. Бог им судья. Им с этим жить. Им рассказывать детям и внукам о своих поступках. Думаю, договориться с совестью, с памятью о подлом поступке гораздо сложнее, чем сидеть в тюрьме невинно осужденным.

Но эти подозрения ничем не подтверждены и вы не можете об этом говорить со всей уверенностью?

— Да, конечно. Только косвенные догадки. Ну а потом, мне кажется, что Алексей — очень сильный, правильный, принципиальный человек, и, может быть, как раз и хотели вот такого человека каким-то образом устранить. Даже его бывшие сокамерники, описывая его адвокатам, говорили: «Невероятной воли человек». Наверное, такие люди сегодня обществу не нужны.

Может быть, это слишком пафосно так говорить про своего мужа, но я действительно не знаю, откуда он черпает силы, откуда в нем столько добра.

Я снова и снова влюбляюсь в него, узнаю его сильные стороны, горжусь им, он даже оттуда нас учит прощать всех, кто нас обидел, учит любить врагов. Он говорит: «Наверное, такова воля Божья по отношению ко мне».

Я как раз хотела спросить, что дает силы вам и Алексею, потому что очевидно, что разлука ваша будет долгой.

— Мы пишем много писем. И вот уже два-три месяца, как суд разрешил звонки по 10 минут (маме и мне) один раз в месяц. И это, конечно, дает силы, потому что, когда слышишь голос любимого человека, такое ощущение, что разлуки нет. Мы всегда с ним вместе, мы чувствуем друг друга. Мы на самом деле говорим друг с другом, даже когда не переписываемся, понимаем это по темам писем, которые отправляем друг другу одновременно. А силы? Только молитвы. Он ходит в тюремный храм, он там основательно пришел к Богу, даже молится за всех нас. За нас очень много кто молится: наш приход, люди в других храмах, в монастырях. И конечно, поддержка идет от родных, от друзей, просто от знакомых. От этой дикой несправедливости, от того, что с нами произошло, хочется биться головой об стену, как ребенок, топать ногами, кричать «да не виноват он!», а тебя не слышат. И когда кто-то поддерживает, тебе легче.

На суде вы выступали свидетелем. Говорили о муже, давали показания, что называется, «по характеристике личности». Какое впечатление на вас произвел процесс?

— Мне в какой-то момент показалось, что меня слышат. Я надеялась, что услышат и 80-летнюю маму Алексея, которая тоже выступала на суде. Судьи даже что-то записывали, внимательно меня слушали, кивали головой, даже уточняли какие-то моменты. Но когда мы пришли на оглашение приговора, я поняла, что ошибалась. Судья читал приговор с абсолютно хладнокровным видом. Просто хлопнули молотком. Стало понятно, что все эти кивания головой, записи в судейскую тетрадку — все это был просто спектакль. Это было очень неожиданно, обидно до слез.

Вы надеялись на более мягкий приговор?

— Да, учитывая характеристику Алексея, все обстоятельства дела, приведенные нами доказательства невиновности, надеялись, что разум победит. Но я думаю, что скорее всего этот приговор и был местью следователей, потому что нас пугали 20-летним сроком, если Алексей не раскается на суде (последний шанс). То, что он не раскаялся в суде, прокурор назвал верхом цинизма. Но Алексей не понял, почему он должен признаваться в преступлении, которое не совершал. И вот на той самой встрече в «клетке» на Лубянке я говорила мужу: «Лучше сидеть в тюрьме 20 лет невинно осужденным, чем признать вину в том, что ты не совершал. Никакой сделки не состоится, обманут. Будет признание, и они скажут: «Ну вот, мы же говорили, что он преступник». То есть не стоит верить, что какая-то сделка со следствием принесет плоды. Как бы хуже не стало. Чего говорить о совести!.. Не по-христиански это.

Как обещали 20 лет, так и сделали?

— Да.

Семья Воробьевых. Фото из личного архива

«Меня пытались заставить признаться в бреде»

Мы через адвоката передали вопросы Алексею Воробьеву в СИЗО Лефортово.

Вам были предъявлены серьезные обвинения, вы свою вину не признали. На что вы надеялись?

— Я надеялся на правосудие, надеялся, что суд разберется. Я не могу понять, что значит «признаться». Как я могу признать, что по 189-й статье я пытался создать оружие массового поражения? По 275-й как я могу признаться в том, чего я не делал? Когда судья меня спрашивал, признаю ли я вину, мне очень хотелось, чтобы они сами перед собой признались, что все сведения есть в открытых источниках, что следствие и прокуратура не захотели разбираться в ситуации. Это же какой-то бред. Получается, меня пытались заставить признаться в бреде. Меня уговаривали признаться, сотрудничать, просили рассказать про коллег из института. Предлагали снижение срока. Агрессивных моментов не было, единственное — в первую неделю ко мне приезжали оперативники и довольно грубо разговаривали без адвоката.

Даже если бы мне в самом начале следствия сказали, что это все закончится таким сроком, я бы все равно не признался. По 275-й статье («Госизмена») я ничего не совершал, поэтому вне зависимости от срока как можно признаться в том, чего не совершал, — хоть два года, хоть 50 лет грозит? Вон в том же Лефортово раньше людей расстреливали, и что теперь?

Как на суде вы доказывали свою невиновность?

— Я пытаюсь фактическими данными доказать, что я невиновен, — ссылками на открытые источники, противоречивые показания свидетелей плюс тем, что по статье 226.1 («Покушение на контрабанду») оперативник должен был мне сказать, что товар является изделием военного назначения, а значит, его отправка является незаконной. Я не понимаю, почему суд ничего не учитывает и все переворачивает в пользу обвинения.

Я никогда не работал по этому двигателю, а следователь написал, что работал, — и суд это принял.

Если вы считаете себя невиновным, то как объясняете, что на роль госизменника выбрали именно вас?

— Возможно, я что-то нарушил, но судебное разбирательство не учитывает большинства важных факторов. Например, что у пульта истек срок годности. Или то, что мне вменяют организованную группу, хотя никаких преступлений не было. Человек, подконтрольный ФСБ, сам был инициатором и сам создал группу. По 189-й статье УК РФ («Создание оружия массового поражения») ФСТЭК (Федеральная служба таможенного и экспортного контроля) сказала, что речь не идет об объектах экспортного контроля. А какой-то эксперт сказал, что идет. Суд верит эксперту, а не государственной структуре. Диалога со следствием у меня не сложилось. Как мне сказал следователь, «мы обезвредили канал поставки военной техники в Китай», но поскольку была провокация, они сами этот канал создали и сами же обезвредили.

Я не думаю, что у моего дела вообще есть какая-то подоплека — следователи просто добавляют себе уголовные дела. Видимо, за взятие шпиона положена награда.

Что дает вам силы держаться после вынесения такого сурового приговора?

— Больше всего уверенности придает понимание абсурдности происходящего. Это как «Алиса в стране чудес» — она понимает, что вокруг нее происходит бред. И я понимаю. Вот по телевизору говорят — Россия подала жалобу против Украины в ЕСПЧ. А российский суд не слышит, когда ему говорят про практику ЕСПЧ в части провокаций моих действий сотрудниками ФСБ. Поэтому такие дела, по моему мнению, должны быть открыты и рассматриваться обществом. Россия всех провоцирует — и другие страны, и своих собственных граждан. Какой-то театр абсурда.

Все ученые, у которых сейчас есть секретные рефераты, под угрозой, потому что они так или иначе всё публиковали в открытых источниках. Я боюсь, что начнется вал дел по авторефератам. Вот съездил ты за границу на конференцию с открытыми данными — и ты уже в Лефортово.

Делаем честную журналистику вместе с вами

Каждый день мы рассказываем вам о происходящем в России и мире. Наши журналисты не боятся добывать правду, чтобы показывать ее вам.

В стране, где власти постоянно хотят что-то запретить, в том числе - запретить говорить правду, должны быть издания, которые продолжают заниматься настоящей журналистикой.

Ваша поддержка поможет нам, «Новой газете», и дальше быть таким изданием. Сделайте свой вклад в независимость журналистики в России прямо сейчас.
#госизмена #шпионаж #ученые #суды #наука #китай

важно

3 часа назад

Военный суд приговорил двоих сахалинских подростков к 6,5 и 7 годам колонии по делу о подготовке «колумбайна». Экспертиза не нашла их следов на оружии

Подписывайтесь на нас в соцсетях

выпуск

№ 91 от 18 августа 2021

Slide 1 of 6
  • № 91 от 18 августа 2021

Топ 6

1.
Сюжеты

Арест со скоростью гиперзвука Что известно об очередном 70-летнем «шпионе»-ученом, изобретателе, генеральном конструкторе Александре Куранове

views

273142

2.
Сюжеты

Вам русским языком было сказано! В России перед выборами вновь начали разыгрывать национальную карту. Обидчиками назначены Казахстан и Кыргызстан

views

249961

3.
Сюжеты

Огонь по своим Крушение российского БЕ-200 — следствие турецких внутриполитических разборок?

views

132168

4.
Сюжеты

«Сложно говорить с людьми, сидя на золотом унитазе» Следственный комитет заказал ученым методичку, по которой молодежь будут отваживать от протестов. Эксперты объясняют, почему в этом нет никакого смысла

views

125846

5.
Папка отца народов

«Советую приговорить вредителей к расстрелу» Как Сталин разбирался с обидчиками сельского люда

views

121122

6.
Новости

«ОВД-инфо»: полиция пришла домой к людям, чьи адреса попали в слитые базы «Умного голосования» и сторонников Навального

views

99085

Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
close

К сожалению, браузер, которым вы пользуетесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera