Интервью · Культура

«Пятеро маяковских и четверо конных»

В издательстве «CORPUS» выходит приключенческий(!) роман Владимира Сорокина «Доктор Гарин». Первое интервью писателя в «постгаринский период»

13:45, 15 апреля 2021Андрей Архангельский, член экспертного совета «Слово года»

1965

13:45, 15 апреля 2021Андрей Архангельский, член экспертного совета «Слово года»

1965

Владимир Сорокин. Фото: Getty

20 апреля в издательстве CORPUS (АСТ) выходит новый роман Владимира Сорокина «Доктор Гарин». Его можно назвать продолжением повести «Метель» (2010), откуда, собственно, взят главный герой — доктор, который в прошлый раз едва не замерз. Теперь он едет-едет сквозь постапокалипсис XXII века, интерьеры которого также напоминают нам «Сахарный Кремль» и «Теллурию». Получился своего рода многогранник с разными входами — читать и понимать роман можно по-разному. И как актуальное политическое роуд-муви (узнаваемые политические лидеры действуют тут как единый организм), и как рефлексию о потонувшей империи слов, и как путешествие-оплодотворение — сквозь русскую литературу: от Тургенева и Толстого до Чехова и Солженицына. Скитание по большому и размякшему телу русской литературы. Пробуя на вкус мясо литературы, выражаясь языком классика. «Пятеро маяковских и четверо конных». «Стражники с автоматами поклонились графу». Сорокин в этом романе добивается особенного симфонического эффекта, наилучшего звучания каждого слова. Когда-то писатель говорил, что «Метель» — это попытка написать вещь, в которой главным героем было бы пространство. Нынешний роман можно назвать упражнением по сжатию времени. В эту воронку читателю предстоит теперь нырнуть самому.

— Вы сказали, что сейчас у вас «постгаринский период». Что происходит с писателем после написания романа? Нужны ли специальные усилия, чтобы из этого состояния выходить?

— Я давно не писал таких больших романов. Он больше «Теллурии» (роман Владимира Сорокина 2013 года. — А. А.) по объему. Но главное — «Гарин» еще и новый жанровый опыт. Я вторгнулся в другие литературные пространства, еще для меня непривычные. Ну и это совпало с пандемией и изоляцией. Хотя, собственно, у пишущего человека изоляция всегда есть, по определению. Впрочем, некоторые писали и в парижских кафе — но, по-моему, не очень хорошо получались. А по поводу «выхода из романа» — действительно после написания отваливается некая наросшая ледяная корка. Постепенно. Весной крошится лед… Удивительно, Андрей: мы говорим 4 апреля — именно в этот день, год назад, я начал этот роман!

Обложка нового романа Владимира Сорокина. Издательство CORPUS (АСТ)

— Еще вы сказали, что новый роман — это риск. Я тут подумал: писатель в ХIХ веке, начиная роман, был уверен, что мир к его выходу устоит. В ХХ веке можно было, по крайней мере, не опасаться, что ситуация переменится резко и кардинально. А теперь нет уверенности ни в чем. Теперь писать роман — это просто игра в русcкую рулетку. Пока пишешь — что-нибудь обязательно грянет или ухнет. Есть такой риск?

— Что грянет и ухнет… если об этом думать — лучше вообще за роман не садиться. Для пишущего «грянуть» может лишь одно: что читать прозу престанут. Но на мой век еще хватит. А риски… Они, собственно, как правило, связаны не с внешними обстоятельствами, а с конкретным текстом, с пространством истории. Ты создаешь на пустом месте новый мир — и он должен быть убедителен, интересен прежде всего тебе самому. Если говорить о «Гарине», то у меня была поначалу лишь одна идея, вуайеристская: что случилось с героем «Метели» (повесть Владимира Сорокина вышла в 2010 году.А. А.) доктором Гариным спустя 10 лет? Хотелось глянуть на него. А когда начал, стал получаться приключенческий роман, которых я раньше не писал. И вот это было для меня ново.

Мне уже сказали некоторые читатели, что это «первый текст Сорокина с положительным героем и хорошим концом». И риск как раз в этом был.

Но мне было интересно, и я старался освоить это новое пространство.

— Вас воспринимают как писателя сложного, изощренного, к текстам которого нужно подходить с филологическим размером — распознавая намеки, цитаты, игру. Все это в новом романе есть. Но, помимо этого — что, конечно, непривычно, — в нем есть дух… «Детей капитана Гранта», что ли; не говоря уже о том, что фамилия героя отсылает нас к «Гиперболоиду инженера Гарина». Откуда, кстати, вы берете фамилии героев? Мы помним, что в советской литературе фамилия всегда была «говорящей» — по ней заранее можно понять: хороший ли герой, плохой ли, или так себе человечишко…

— Честно признаюсь, 10 лет назад, когда писал «Метель», совсем не думал об Алексее Толстом и его Гарине. Это, скорее, чистое совпадение. Я думал о Льве Толстом и его «Хозяине и работнике». Гарин «красного графа» — авантюрист, довольно просто сделанный. Но происхождение фамилий в романах на самом деле — один из самых тонких моментов. Возьмите книгу любого писателя, дойдите до фамилии литературного героя — и вы сразу почувствуете его, писателя, уровень.

Я помню, когда пытался читать романы Василия Аксенова, доходил до фамилий героев — и дальше просто не мог читать. Потому что это один из знаков качества литературы.

И это невозможно объяснить, это не артикулируемый процесс, на уровне музыкального слуха: звучит или нет. Гарин для меня — это фамилия русского провинциального уездного врача-интеллигента.

— То, что ваш главный герой — доктор, это, положим, сейчас легко объяснить. Мы все с прошлого года живем с «доктором внутри».

— Это одна из идей. Во многом я двигался по инерции, но, собственно, мой герой был врачом и 10 лет назад. Но именно год назад, в начале ковидной эпопеи, этот герой вновь возник в голове — и роман стал писаться. Я думаю, сейчас нам всем нужен некий доктор-демиург — с такой толстовской бородой и чеховской самоиронией, который всех успокоит.

— Мне он показался скорее чеховским доктором…

— Чехов Толстому глаз не выклюет, как говорится… Собственно, чеховские тексты — это и есть некие таблетки, точнее — порошки, горько-сладкие, которые он всю жизнь прописывал человечеству. Но парадокс в том, что эти порошки… сейчас уже ни хрена не лечат. Зато они обостряют симптоматику и заставляют отвечать на один вопрос: что и как мы делаем в этом мире? Заставляют вопрошать, хмуриться и впадать в меланхолические размышления. Но это состояние хмурости и меланхолии для русского интеллигента, как выяснилось, и есть самое продуктивное и комфортное. Благодаря им мы не теряем себя. Гарин — он как бы вывалился из литературного пространства конца XIX века. По нему он перемещается, и он же его одновременно и создает. В этом романе я лишь старался следовать за ним, не мешать ему.

Это мой принцип. Надо родить героя и, собственно, потом его отпустить. Чтобы он дальше шел сам. Ни в коем случае не подталкивать.

Мне категорически чужд метод Набокова, который говорил, что он предпочитает тотально контролировать собственных персонажей. Я же, наоборот, следую за моим героем, куда бы он ни повернул, — в этом мой интерес. Никогда у меня не бывает, что все до конца продумано. И в этот раз получилось так, что у этого доктора на титановых ногах оказался счастливый финал. Он сам к нему вышел. Это не по-чеховски, конечно, но уж как есть.

— «Пятеро маяковских и четверо конных» — цитата из вашего романа. Когда доктор попадает в плен к неким чернышам — от этого слова образуется прилагательное чернышевские. Здесь, мне кажется, вы расправляетесь с двумя классиками ХIХ века и ХХ. Одного вы превратили в робота и размножили, у другого взяли утопию о будущем и реализовали ее в самом мрачном варианте. Эта игра с Маяковским и Чернышевским сознательна или просто шутка мастера?..

— Это, конечно, не просто шутка. Сальвадор Дали говорил: мои работы кажутся алогичными и абсурдными, но на самом деле между всеми элементами картин существует жесткая логическая связь, смысл которой ускользает от логического анализа. Как робот, прозванный в народе «маяковским», так и «чернышевский лагерь» — это, конечно, некие отражения известных звезд прошлого на современной пластиковой поверхности. Но именно отражение, преломление — как с лучом света, который доходит до нас, когда сам источник давно угас. Мы с таким в жизни встречаемся довольно часто, каждый себя на этом ловит, усмехаясь. Ловит и отражения мертвых советских утопий. Это создает смысловое напряжение в тексте, которое легче почувствовать, чем понять.

— Политиков современности в романе вы и вовсе превратили в существ, состоящих, скажем так, из одного места — седалища. Их называют бути, political beings. Гарин высказывает гипотезу, что все политики мира — это единый организм. Что это меняет в нашем понимании политики?

— Увесистая задница — их главный рабочий инструмент.

Поэтому их такими и вывели в элитном инкубаторе. Они должны высиживать идеи и решения. Если говорить об их обществе: миром правит одна политическая семья, собственно. Они себя и ощущают такой семьей. Это и есть их родство. Все они свыклись с идеей избранности, увы. По их этике — они пасут это несчастное и дикое человечество, и за эту тяжелую, ответственную работу получают одни лишь упреки и неблагодарности. У нас же возникает всегда один и тот же вопрос: почему они так бездарны и бесчувственны? Ну, например, сейчас, если взять ситуацию с вакцинированием в Европе. Среди моих знакомых там нет ни одного, кто не возмущался бы бездарно организованным вакцинированием. Но никого из политиков это не смущает: они продолжают повторять общие фразы про осторожность и осмотрительность. Глупый народ, сиди дома! Это анекдотично… А в Кремле теперь еще включили «вентилятор» — «ветер войны» — и направили на Европу. И вот все гадают: это настоящий ветер или имитация? У меня в романе была попытка взглянуть на правителей мира онтологически. Человечески и метафорически мы к ним уже присмотрелись, взгляд замылился. Мы видим их через очки массового восприятия. Я попытался снять их. И увидеть их морфологию. Political beings, мне кажется, хороший термин. У него есть будущее.

Слушайте

Слушайте

Подкаст «Книжная ссылка»

«Литература живет благодаря сериалам, Дудю и Урганту»: Юрий Сапрыкин о книжных итогах 2020 года

«…Хорф шрэка! Хорф шрэка! — раздался рев в берестяной рупор, вслед за которым послышались удары колотушки по колоде». Всякий начитанный человек поймет, что это отсылка к «Одному дню Ивана Денисовича» Солженицына…

— …Только там били по рельсу, а не по колоде.

— …Тут же отсвечивают толстовские Жилин и Костылин; местами — доктор Живаго. Усадьбы тургеневские и прочие. И даже «Повести о настоящем человеке» нашлось место в новом романе. Я формулирую для себя это так: ваш герой, Гарин, обходит старые владения русской и советской литературы. Попутно он ее оплодотворяет, желая вернуть к жизни…

— Ваше прочтение мне близко… Надеюсь, он и литературно кого-то оплодотворит. Для Гарина половые акты с женщинами разных размеров и разной природы, я бы сказал, носят, в основном, терапевтический характер.

— Еще один пласт в романе — трагичный; я бы назвал его похоронами слов — и вообще панихидой по литературе. Героям вашего романа, действие которого происходит примерно во второй половине нашего века, литература, собственно, не очень-то нужна. Литература в известном смысле закончилась. По крайней мере, в привычном для детей советских интеллигентов смысле.

— Я бы сказал, что закончилась одна эра, но ей на смену приходит другая, постлитературная. И в ней есть и будут свои писатели и читатели. Люди, которые все так же будут записывать словами свои фантазии. И пока есть индустрия кино или компьютерных игр, пока есть театр, эти тексты будут востребованы. И в этом смысле, мне кажется, что абсолютной смерти литературы — как процесса и как удовольствия — конечно, быть не может. По крайней мере, в этом веке.

Владимир Сорокин. Фото: Getty

— Нам казалось, что мы про человека многое знаем и нас сложно удивить. Но 2020 год приоткрыл нам нечто новое. Это касается не только нашего человека, но и европейца, и американца… Выяснилось, что какая-то часть человечества — и довольно большая — «не может терпеть» (ходить в маске, сидеть дома и т.д.). Лучше сдохнуть, чем терпеть. Таким образом, люди, сами того не желая и не замечая, походя убивают друг друга. Самоубийственное поведение… Как бы вы объяснили этот феномен человеческой безответственности?

— Это, конечно, последствие того, что в последние десятилетия жизнь человека очень убыстрилась. Собственно, убыстрился — вместе с перемещением в пространстве и поглощением информационных потоков — и принцип удовольствия. И человек продолжает сидеть на этой игле, он хочет по-прежнему «здесь и теперь». Все сразу. А тут ему говорят, что надо чуть-чуть притормозить. Надо себя сдерживать. И его реакция на это — реакция язычника на религиозный пост. «Чего это я поститься должен из-за каких-то химер, если я верю только в то, что можно потрогать и купить?..» Меня как раз эта реакция не удивила:

пандемия — и есть лакмусовая бумажка всей нашей жизни.

И действительно: человеку легче умереть, чем расстаться с привычкой к потреблению, с принципом удовольствия. Потому что такие колоссальные технологические возможности вокруг, а из-за какого-то вируса, который нельзя даже увидеть, я должен все это терять хотя бы на день?! Это говорит о некой — даже не нравственной, а ментальной — деградации человечества. У людей нет терпения просчитать заранее даже несколько ходов. Они хватают, как ребенок, играющий в шахматы, первую попавшуюся фигуру — и через пару ходов получают мат. Все это, конечно, печально. Но… знак времени.

— Еще у вас в романе просматривается явный мотив бегства. Такое ощущение, что Россия какое-то время пожила в состоянии застоя, но теперь опять куда-то двинулась. «Интеллигенция бежит в лес, захватив с собой сигары и зажигалки» — так бы я сформулировал одну из сюжетных линий вашего романа.

— Да, причем бежит от падающих ракет и самолетов… С сигарой Cohiba Robustos в зубах.

— Скажите, Владимир Георгиевич, судя по тому, что вокруг нас происходит, нам теперь только в лес осталось бежать?..

— Надо сказать, что как внук лесника, я ничего не имею против леса.

В лесу найдется место всем. Он укроет и успокоит. Умные люди, кстати, после 2020 года и побежали — от центра к окраинам.

— Вот и у вас в романе не «в Москву, в Москву!», а в Хабаровск бегут.

— Я думаю, кто-то из больших поэтов обязательно напишет такое стихотворение, памятуя Бродского, который также советовал жить в провинции… Собственно, люди поумнее стали в 2020 году замедляться. Не только в буквальном смысле. Замедление — это еще и внимательность к окружающему пространству. И к себе. Это созерцательность. А лес или горы — это рай для замедленной, созерцательной жизни. Но мой Гарин попутно еще и бежит к собственному счастью. И в итоге его находит. Непростое, конечно, счастье у него. Но выбора нет.

— Ваша «Ледяная трилогия» («Путь Бро», «Лёд» и «23000», 2002–2005), по мнению многих критиков, была попыткой «пробудить человека». Теперь, мне кажется, вы от этой идеи отказались и предоставили героев самим себе. Внешняя среда, опять же, не гарантирует никакой надежности. На что сейчас вы надеетесь, на что надеются ваши нынешние герои?

— Мы все вступили в полосу непредсказуемости. Такой вот событийной прострации. Не только социальной, но и, я бы сказал, метафизической. Человек, который казался самому себе творцом супертехнологического, высококомфортного мира, — он, как выяснилось, просто травинка на метафизическом ветру. И чувствует сейчас свою абсолютную уязвимость. Добавим к этому бессилие политиков. Вероятность большой войны в Европе опять возникла и пугает людей. Если это случится, придется выживать каждому по-своему, не оглядываясь ни на кого. Мне кажется, что это единственный здравый путь. Мой доктор этому правилу следует и, видимо, благодаря этому и выживает. К тому же он еще и человек верующий, надеется на помощь высших сил.

Делаем честную журналистику
вместе с вами

Каждый день мы рассказываем вам о происходящем в России и мире. Наши журналисты не боятся добывать правду, чтобы показывать ее вам.

В стране, где власти постоянно хотят что-то запретить, в том числе - запретить говорить правду, должны быть издания, которые продолжают заниматься настоящей журналистикой.

Ваша поддержка поможет нам, «Новой газете», и дальше быть таким изданием. Сделайте свой вклад в независимость журналистики в России прямо сейчас.
#сорокин #литература #писатели #творчество #антиутопия

важно

8 часов назад

Байден подписал указ о введении санкций против России

важно

10 часов назад

«Издание начиналось как студенческое, но оно уже давно носит общественно-политический характер»: Песков — о DOXA

важно

2 дня назад

Байден предложил Путину встретиться в третьей стране на фоне напряженной ситуации в Украине

Slide 1 of 6

выпуск

№ 41 от 16 апреля 2021

Slide 1 of 11
  • № 41 от 16 апреля 2021

Топ 6

1.
Сюжеты

«Люди вокруг пахнут луком» «Мертвечина», «тухлятина», «помои» — тысячи человек после коронавируса преследуют отвратительные запахи. Что такое паросмия, как с ней живут и есть ли лечение?

365664

2.
Расследования

Семья, стоящая особняком В 2010 году жена советника президента Татьяна Юмашева пообещала, что тот, кто найдет у нее зарубежное имущество, сможет забрать его себе. Журналисты «Трансперенси интернешнл — Россия»* нашли виллу Юмашевой на Карибах

304743

3.
Сюжеты

Полковник Кошечкин, который искал правду История офицера вооруженных сил: от солдатского бати — до зэка, затравленного собаками на этапе

201007

4.
Интервью

«Смерть от ковида или побочка от прививки? Выбор за нами» Какую вакцину предпочесть и почему — объясняет микробиолог Константин Северинов

105411

5.
Комментарий

«Ядерное несдерживание» Чтобы США отступились от Украины, межконтинентальные ракетные комплексы России демонстративно выведены на маршруты боевого патрулирования

101492

6.
Колонка

«Донецкого консенсуса» не будет Власти загнали себя в ловушку: воевать нельзя, но без войны никак

82794

Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!

К сожалению, браузер, которым вы пользуетесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera