Интервью

Уланбек Баялиев: «Очень полезно болеть душой»

В МХТ имени Чехова — необычная премьера

Сцена из спектакля. Фото: Александр Иванишин

Этот материал вышел в № 142 от 18 декабря 2019
ЧитатьЧитать номер
Культура

Марина Токареваобозреватель

 

В Московском Художественном театре имени Чехова — уникальное событие. Премьера текста. Абсолютно свежего, без сценической истории, зато тесно связанного с историей страны. «Сахарный немец» Сергея Клычкова написан в 1925 году, никогда не ставился и сегодня мало известен людям вне филологии. Ахматова называла автора «ослепительной красоты человеком». И столь же ослепительно самобытна его проза. Клычков был поэтом и солдатом, мистиком и реалистом. Молодой режиссер Уланбек Баялиев рискнул перенести на сцену его роман — и выиграл.

Его спектакль — сильное высказывание. В нем талантливо работает ансамбль молодых артистов, живет язык автора, соединяются притча и время. До премьеры в МХТ Баялиев поставил семь спектаклей. Самые заметные — «Гроза» в Вахтанговском и «Железнова. Васса. Мать» в екатеринбургском Театре драмы. Но, кажется, именно «Сахарный немец» — наиболее серьезная проба авторского почерка, опыт построения своей режиссуры.

Приход в МХТ учеников Сергея Женовача (нет другого режиссера со столь мощным выводком выучеников и последователей уже в нескольких поколениях) тоже своего рода длящаяся премьера — новой школы Московского Художественного, меняющего формат жизни сцены, настаивающего на своем типе существования в искусстве — поперек многих и мутных течений дня. «Новая» поговорила с Уланбеком Баялиевым об открытии забытого имени, значении смерти и влиянии Тянь-Шаньских гор.

Уланбек Баялиев. Фото: Александр Иванишин

— Сергей Клычков, автор романа «Сахарный немец», как известно, родился в малиннике, но жизнь его была, мягко говоря, не сахар, не малина. Что вас пленило в материале? Трагическая участь автора, расстрелянного в тридцать седьмом? Или редкостный строй повествования?

— И то, и другое. Это его первый роман, автобиографичный, до этого он писал только стихи. И мы в спектакле ищем не только действенную поэзию, но и поэзию слова. Мы ставим сказ, и в нем есть место мороку, магической иллюзии и гибельным событиям.

— Клычков был из старообрядцев, дружил с такими разными современниками, как Мандельштам и Есенин, ему посвящено знаменитое «…не жалею, не зову, не плачу…», в его романах — исконная русская старина с мистическими корнями. Что вас со всем этим связывает?

— Человек меня связывает. Тот человек, о котором я читаю в «Сахарном немце», он мне близок, я его знаю хорошо.

— Главный герой по прозвищу Зайчик?

— И Зайчик, и все вот эти чертухинцы, герои романа! Такие же у меня живут на родине — мои дяди, деды — они вот такого уклада жизни. Их патриархальность, некая магичность, балагурство мне близки — и по природе, и по рождению. Я это застал, и это до сих пор во мне живет.

— Тогда, Уланбек, немного о своих корнях?

— Мои родители из двух разных деревень в Тянь-Шаньских горах. Я все детство провел в этих местах. Деревни друг от друга в 120 километрах, но люди в них живут вот совсем разные: мамина семья многолюдная, братья крепкие, скупые на слово, работящие. А папина родня — такие балагуры, с мягким юмором, все умели философствовать, все умели играть на музыкальных инструментах — баяне, комузе, гитаре, что под руку попадется. И в них была сказочность, они с какой-то хитрецой, какой-то притчевостью всегда разговаривали. Я помню тот киргизский язык, на котором они говорили: сейчас, когда приезжаю на родину, уже его не слышу. И этот язык — клычковский в некоем исконном смысле.

— Клычков же, когда его перестали печатать, переводил киргизский эпос «Манас»…

— Да, и был обвинен в троцкизме как раз за одну главу из «Манаса», про влюбленных (как у Айтматова в «Белом облаке Чингисхана», где кагэбэшник хочет главного героя посадить без всякой логики, любыми способами).

Я это участие «Манаса» тоже посчитал для себя неким знаком.

Сцена из спектакля. Фото: Александр Иванишин

— Помните, у Клычкова есть строчки про сапоги, наступающие на мозоли? Они и сегодня актуальны. Этим он для вас связан с нашей реальностью?

— Нет, прежде всего он для меня связан с ощущением потери реальности. Я сам сегодня теряю эту реальность, перестаю понимать, по каким законам мы здесь существуем, и это очень болезненно. И в романе главного героя несет поток жизни, он не понимает, как за нее зацепиться; военная, деревенская, чертухинская, религиозная, одна другой абсурднее, магичнее, страшнее. И он не знает, как со всем этим быть, как защититься, как себя сохранить. И это его приводит к страшному финалу, к тому, что он совершает то, что совершает. Потому что мир все время как-то поворачивается для него внезапно. Так же, как и для нас. Но даже у Клычкова нет такого ужаса, хотя вокруг Первая мировая война, и солдаты гибнут. Но при этом, мне кажется, сегодняшний день еще страшнее стал. За счет того, что он информационно обманчив, лживо обманчив, за счет того, что сейчас можно людей поворачивать в любую сторону. Что морок жизни, о котором пишет Клычков, сегодня технологически и медийно многократно усилен.

— Если бы вы на необитаемом острове вдруг встретили человека, что бы вы ему рассказали о себе?

— Я бы сказал, я добр в сердце своем, во мне нет злобы к людям.

— А если бы он был, вообразим, из чертухинцев и задал вам простой вопросик типа, для чего вы пришли на этот свет?

— Чтобы понять смерть.

— Именно смерть?

— Да, потому что это самое важное в жизни — понять, для чего этот переход существует. Это тема, которая меня волнует всегда. Смерть ставит перед нами самые главные этические вопросы жизни. Потому что жизнь дана для этого самого перехода, и надо к этому переходу подойти осознанно. Я видел разные уходы, и среди них очень болезненные, страшные агонии.

А вот родители моего отца в девяносто девять лет утром встали, умылись, привели себя в порядок, легли и ушли, как ангелы. И я понимаю, как это важно — так уйти.

А что для этого нужно? Как сохранить свою голову светлой, как быть чистым, честным, осознанным всегда, как действовать не по инерции, а с любовью в сердце? И понимая, что ты в каждый миг можешь переступить эту грань, ты должен пытаться жить, как самурай.

— МХТ сейчас тоже находится в зоне перехода к другому состоянию. Это ощущается за кулисами?

— Да, ощущается. Все, с кем я разговариваю, с кем здесь общаюсь, все говорят: очень интересно то, что сейчас происходит внутри театра.

Сцена из спектакля. Фото: Александр Иванишин

— Что бы вы изменили в мхатовском закулисье, если бы могли?

— Ну, я бы больше заострил внимание артистов на сочинении, на другом способе работы. Видно, что ребята здесь очень техничные, знают, как быстренько все собрать. А хочется им сказать: «Давайте, ребята, все-таки углубимся». Конечно, они все разные, кто-то копает, кто-то с лёту берет, кто-то долго ищет. Но, мне кажется, это вообще очень полезно — болеть душой, пытаться найти больше, чем кажется, что можем найти. И этот поиск, и это желание обрести смысл и передать его через театр — очень трудные, очень затратные, этим надо болеть.

— Вы мне говорили как-то, что после училища первым делом пошли в кино, чтобы денег заработать. Тосковали по театру?

— Конечно, тосковал, с ума сходил, в стол придумывал. Вот «Сахарный немец», кстати, придумывался в стол.

— А как вообще получилось, что вы решили стать из актеров режиссером?

— Да я хотел в кинематограф изначально! В двадцать два года только приехал в Москву, поступать во ВГИК на кинорежиссуру. Я себе даже не отдавал отчета, когда уезжал, что еду зимой, в феврале, поступать. Просто понимал, что еще чуть-чуть, и я навсегда останусь там, где был, и больше в моей жизни ничего не поменяется.

— А где был?

— Ой, это все связано с банками, казино, с деньгами.

— Слышала, были даже крупье. Играли?

— Да, и играл, конечно.

— То есть азарт и страсти?

Уланбек Баялиев. Фото: Александр Иванишин

— Да, я не скрываю — как без страстей? Но вот я прямо за шкирку себя взял, посадил в поезд, 13 февраля, в пятницу. И 16-го был в Москве, где у меня не было никого. Но Дмитрий Георгиевич Кознов набирал киргизский курс и принял меня со второй попытки. Он сразу понял: какой я артист?! В 22 года пришел на актерский, с короткой прической, накачанной шеей, в кожаной куртке, такой социально опознаваемый — кому я нужен? И сначала он от меня отказался: «Ты как нераскрытая книга». Я за это ухватился, говорю: «Дмитрий Георгиевич, книга сама по себе не может открыться, она хотя бы должна упасть, ну помогите хотя бы со стола столкнуть». И это явно ему понравилось, он сказал: «Ну хорошо, даю тебе еще один шанс». Я поступил в «Щепку» 1 апреля! В День смеха и юмора меня зачислили.

Но Кознов взял с меня обещание, попросил: «Не устраивай дедовщины». Я сказал: «Клянусь». И все четыре года, которые провел в «Щепке», я защищал слабых, был защитником угнетенных.

— А угнетали?

— Да, конечно. Всякие пьяные драки, чего только не было, и всегда вызывали меня, будили ночью. Я мог большое количество людей быстро угомонить. Это мамина черта — все, что касается силы какой-то природной, по маминой линии. А по папиной — желание созерцать, лежать с комузом, петь песни луне. А потом я подготовился и поступил в ГИТИС.

— Оно того стоило?

— Конечно! Я счастливый человек. Занимаюсь делом, которое я люблю, и мне это доставляет огромное удовольствие.

— Чему научил Женовач?

— Очень многому. Уметь каждый день преодолевать себя, уметь завлекать артистов и сообщников, уметь не дорожить находками, не привязываться к ним. Это абсолютно у него буддистская мысль: не привязываться, иначе перегоришь. Не получается — обрезаешь и идешь дальше. Не съедать себя заживо, переступать, отрезать. Взять другую работу и не сходить с ума, чтобы не сгореть, — это очень важно.

Сцена из спектакля. Фото: Александр Иванишин

— «Гроза», «Зимняя сказка», «Васса», «Сахарный немец»… Стратегической линии не просматривается. Как выбираете материал?

— Я интуит и не строю себя как в каком-то одном почерке. Мне все время хочется испытать что-то новое. И мне кажется, важно понимать, что артисты тоже хотят состояться, и надо пытаться им помочь. А значит, не свою историю рассказывать о том, какой ты умный, а чтобы артист играл и получал удовольствие. Я вижу, как мхатовским артистам нравится эта клычковская история, как они в ней по-другому существуют, как осваивают другие правила игры. И то, что герой проходит через странные ситуации в своей жизни — трагичные, смешные, абсурдные.

— Спектакль имеет подзаголовок «Сказ об одном убийстве»…

— Да, ведь цену человеческой жизни мы не смогли до сих пор поднять ни на одну копейку. Она как была три копейки, так и стоит. Вот что ужасно.

А спектакль и про то, что государство входит в твою жизнь и забирает твою жизнь. Главная тема, понятно, утрата веры. Сейчас, может быть, это никому не кажется актуальным, я знаю мало верующих людей. Но мы про другое — веру не просто в бога, а в устройство мира, в самого человека.

— Театром стоит заниматься?

— Конечно. В театре — свет. В театре можно спеть свою песню. Кому-нибудь ее рассказать. И кто-то услышит. Достаточно ведь нескольких человек, которые услышат… Мы же создаем субкультуру людей, среди которых могли бы жить. Нам нужен круг, пусть небольшой, но тех, с кем можно говорить, молчать, курить, выпивать…

— Вы себе кредо уже завели?

— Нет, никакого кредо. Быть осознанным — это важно для меня.

— Как этого достичь?

— Мне медитация помогает. В этом нет никакой мистики. Это просто умение пять минут в день оставаться в абсолютной осознанности. И потом растянуть эти пять минут, распределить, после медитации выйти в день, увидеть пространство вокруг, дома, свет, как он меняется, прийти на репетицию и увидеть артистов, ощутить их, понять — и не сходить с ума, не ходить внутри своей головы все время. Потому что мы успеваем это делать, пока ночами не спим и придумываем спектакль.

— Просто дышать и радоваться жизни?

— Да-да-да, вот это, мне кажется, просто и важно: дышать и радоваться.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera