Литва Население — 3 млн 384,8 тыс. человек. Один литр молока стоит 1,72 лита, килограмм мяса — 9,3 лита, батон — 1,7 лита. 1 лит равен 10,0349 рубля (курс ЦБ РФ на апрель 2007 г.). Средняя зарплата — 1500 литов (данные Департамента статистики Литвы).

— Я только подготавливаюсь жить — жить так, как мне нравится. До этого был беспрерывный бег, при этом в памперсах, для экономии времени. Последнее время я хоть ездить стала помедленнее, а то все гнала, боясь, что не успею переделать все дела…

Она только что вернулась из странного путешествия — пропилила в одиночку две с половиной тысячи километров по Южной Африке, наслаждаясь исключительно собственным обществом и отдыхая от остального человечества.

Ее зовут Йоланта Багочунене, она хозяйка десяти гектаров земли в Восточной Литве, на которых построена усадьба для столь модного сейчас деревенского туризма.

В конце 80-х ее также звали Йоланта Багочунене, но была она обычным каунасским инженером-программистом, отличавшимся от других только любовью к спортивному ориентированию, которое позволяло иногда выезжать за границу на соревнования. Ориентирование ей очень сильно помогло, когда весь Советский Союз пришел в движение.

— Все вокруг зашевелились, и я тоже решила попробовать чем-нибудь заняться, хотя не понимала, чем именно. И тут вспомнила, что меня часто просили привезти из-за границы строительные инструменты, которых здесь было не достать.

Ниша для занятий была найдена.

Дальше в ход пошли голова и знание немецкого языка — Йоланта написала письма в несколько ведущих немецких компаний, производящих стройинструменты, с предложением торговать их продукцией в Литве. Фирмы откликнулись, она продала свою квартиру — более чем отважный шаг по тем временам — и на эти деньги закупила первый товар.

— Моя фирма по продаже инструментов весьма успешно развивалась, и причина успеха крылась, возможно, в том, что я не только работала как вол, но и делала все честно, а когда знаешь свою правоту и стоишь за нее, тебя очень трудно вышибить. Вы согласны?

Я, конечно, согласна, и вообще мне очень нравится, когда граждане страны убеждены, что дела можно честно делать не только в сказке или соседнем государстве, но и в обычной жизни у себя дома.

Через семь лет зарабатывание денег в хорошо отлаженной фирме покажется Йоланте занятием крайне скучным, три года она будет готовить компанию к продаже, искать покупателей, страшно устанет от всего этого, захочет скрыться от людей и решит вложить деньги в строительство хутора для небедных людей, желающих отдыхать на природе с городским комфортом.

В маршрутке, которые в Вильнюсе упорно называют “микрушками” и искренне удивляются, что такого слова в русском вроде бы нет, я разговорилась с программистом из Каунаса. Его русский был блистателен и без тени акцента. Мы говорили о массовой эмиграции, охватившей всю небольшую страну: по подсчетам, около четырехсот тысяч литовцев уехали на заработки в Западную Европу, осев в основном в Ирландии.

— А вы, — спросила я, — не хотите уехать?

И он ответил так:

— Я хочу построить здесь своими руками такую жизнь, чтобы было, как в остальной Европе.

Йоланта своими руками такую жизнь уже построила — правда, пока только на десяти гектарах.

Время от времени, когда бывают настроение и энергия, она берет акриловые краски и рисует на темных деревянных панелях дверей гостиничных домиков в Мишкинишкесе (так ласково и полудетски зовется ее хутор) нежные тюльпаны и настурции своего любимого винного цвета.

Получается очень изящно и почему-то напоминает Италию…

Италию неутомимо напоминает и старый Вильнюс. Более того, он, несмотря на свое балтийство и северность, все время заставляет об Италии думать, он вовлечен в итальянскую картину мира.

В Вильнюсе совершенно нет ощущения столичности, нет столичного бешенства и надоедающего лоска — это город очень медленный, размеренный, может быть, даже немножко желеобразный.

Дворы и делают Вильнюс. Зайди под арку — и там, ну, например, во дворе только что отреставрированного дома на модной и дорогой улице Траку, где цена квадратного метра почти сопоставима с Москвой, аккурат позади недавно открывшегося кафе, дразнящего запахами умопомрачительной выпечки, будет жить упрямая польская старушка, предпочитающая каждое утро ходить в косопузый туалет в углу двора с ночной вазой в руках и практически не видеть солнца на своем низком первом этаже, зато жить в центре и чувствовать историю.

Киношность Вильнюса радует глаз, хотя, к сожалению, она уменьшается в размерах и скоро будет вытурена неумолимо наступающей среднестатистической европейской цивилизацией.

Во дворах же пока еще эпохи смещаются, времена перемешиваются. Здесь доживают свой век довоенные деревянные клетушки и курятники с качающимися разбитыми деревянными лестницами, ведущими из ниоткуда в никуда и ни к кому; вход на лестницу заперт на старый рыжий-прерыжий амбарный замок, ключа от которого давно нет, но на двери курятника гордо стоит сверкающий зеленоватым холодом электрощит системы евростандарт, еще и украшенный синей наклейкой с двенадцатью желтыми звездочками в кружок. На другом конце двора из новехонького пластикового окна свесится рифленая бутылка с хуторcким молоком, а под окном на целлофановой веревке, присобаченной невероятным образом к старой каменной кладке, кто-то мирно повесит сушиться шесть пар черных мужских носок. В уголке же двора будут щебетать официантки, выпорхнувшие из стильного ресторана, вход в который — с фасада дома.

Городские натюрморты Вильнюса прекрасны, но дни их сочтены…

Построенный Йолантой хутор состоит из нескольких добротных деревянных срубов с городскими удобствами вплоть до подогреваемых полов. Абсолютно все, и даже башня для приема интернет-сигнала, выстроено из дерева, а по участку бродят непуганые косули и муфлоны. Все мужские хуторские заботы лежат на Дариусе, парне из деревни неподалеку.

Кроме него, в Мишкинишкесе посменно работают восемь девчонок. Я познакомилась с тремя, у которых были совершенно волшебные для русского уха имена, — Дэйманте, Ниеле и Лаура. Дэйманте учится на менеджера и называется главным администратором, она принимает заявки, размещает гостей — короче, руководит процессом. На работу Дэйманте ездит на старом джипе, который купила сама, на свою зарплату, а живет она километрах в двадцати отсюда вместе с бабушкой Софией, родившейся в 1916 году в Петербурге, — свидетельство о рождении, написанное залихватским почерком с завитушками и росчерками, висит у них в гостиной на почетном месте. Прочитать же, что именно написано в свидетельстве, уже не могут ни Дэйманте, ни бабушка…

Русский язык естественным образом съеживается и отступает по всей Литве, и пару раз после вопроса: “Говорите ли вы по-русски?” на меня смотрели абсолютно не враждебно, но так озадаченно, как будто я спрашивала на ханты, манси или урду. Не могу сказать, что освобожденное русским пространство заполнено английским или каким-то другим языком — оно просто пустует…

Хутор часто используют фирмы для конференций и отдыха, на Новый год в Мишкинишкес просто не попасть, а летом сюда приезжают с детьми, правда, позволить себе отдых в таком месте может далеко не каждая литовская семья.

Здешнее хозяйство наполовину натуральное — девчонки сами вялят мясо, квасят капусту, заготавливают грибы и даже собирают березовый и кленовый соки. У заднего крыльца стоит огромное деревянное темно-коричневое выдолбленное корыто.

— Мы в нем подаем на стол жареное мясо, когда много гостей, — говорит мне Ниеле, повариха. — Специально ездим в Паневежис за косулями.

— Мне кажется, что я готовлюсь к своей пятой или шестой жизни, а та, первая, инженера-программиста, как будто была и не моя, — задумчиво говорит она.

Я восхищаюсь Йолантой — у меня бы вот точно не хватило ни терпения, ни желания, ни, наверное, умения столько лет подготавливаться жить.

Всего в пятистах метрах от поместья Йоланты идет совсем другая жизнь — жизнь, накрепко связанная с прошлым, увязшая в нем. Здесь живут два брата-бобыля, Йонас и Валдас. В сорок пятом году, когда им было пять и три, их отца забрали рубить лес в Архангельской области (на севере Европы, между прочим, говорит Валдас со значением), к сорок восьмому отца уже не было в живых, одного дядю сожгли, другого застрелили по ошибке. А двадцать второго мая сорок восьмого мать и троих детей сослали навеки (НАВЕКИ!) в Сибирь. Вечность, которая была им положена просто за то, что они были литовцами, продолжалась до пятьдесят шестого.

И никак не могут они забыть, как вели их, маленьких белоголовых мальчиков, по улице далекого сибирского поселка, а местные, их сверстники, бегали вокруг, кидали в них палки и кричали:

— Ура! Бандитов привезли!

Потом, конечно, были и другие встречи, и учительница Мария Васильевна, тайком приходившая к их маме разговаривать о Боге, но в памяти навсегда отпечатались эти летящие по воздуху палки…

И — деньги за проезд туда и обратно, которые с них высчитали и до сих пор не отдали, и уже никогда не отдадут…

Зато им отдали землю, тридцать гектаров, практически сразу после независимости, в девяносто втором.

— Отдать-то отдали, а мы боялись брать — страшно было, отвыкли. А не брать тоже нельзя, ведь свое. А потом вдруг такая энергия пришла, после колхозов-то — мы ведь на самом деле мечтали об этом всю жизнь, — Йонас рассказывает об одолевавших их сомнениях.

Братья стали сеять рожь, все остальное оказалось невыгодно. Сейчас у них есть две телки, два быка, три коровы и лошадь. За тем, как братья пользуются землей, государство очень внимательно следит и за рачительное отношение к земле доплачивает: за посевные площади — 600 литов за гектар, за косьбу —140.

Три раза в неделю к братьям приезжает продавщица Рита на бежевом “рафике”, привозит хлеб, муку, колбасу. Иногда они покупают у Риты мандарины.

Разговор мой с братьями происходит у них дома. Кроме нас в комнате находятся восемь маленьких черно-белых собачек, один огромный палевый кот, неработающий приемник “Родина” 1965 года рождения, старый телевизор “Шилялис”, часы настенные Yantar, купленные еще их мамой, приемник “Горизонт”, стол, накрытый клеенчатой скатертью, четыре стула и старая кровать. На окне стоит горшок со столетником, а вокруг окна — фотогалерея, состоящая из портрета президента Адамкуса, архангела со змеем и еще парочки неизвестных мне святых.

— Сейчас я вам что-то покажу, — вдруг говорит Валдас и выходит. Он приносит из сарая коричневый рубанок из старой яблони.

— Вот, мама забрала с собой в Сибирь, когда нас высылали. Он побыл там с нами и вернулся — я им работаю и сейчас.

Мы молчим — а что я могу им сказать, этим трепанным жизнью старикам?

Я смотрю на них, на свернувшихся калачиками собачек, трогаю пальцами заскорузлую поверхность старого рубанка и понимаю, что это я и моя страна в ответе за нищую старость двух братьев. Было бы все по-другому — и были бы они сейчас двумя ухоженными европейскими старичками со сверкающими белыми челюстями, прогуливались бы с восемью собачками и палевым котом на поводках…

Со сверкающих челюстей почему-то начинается моя беседа с человеком, живущим на другом конце Литвы, в поселке Нида на Куршской косе. Человека зовут Казимерас Мизгирис, это большое имя в янтарном мире (правда, янтарный мир достаточно мал), а когда-то он был пляжным фотографом. Прославился Мизгирис в советское время тем, что однажды снял на пляже Софию Ротару — не по-папараццки, а по-честному. Так бы, наверное, и снимал, и к концу жизни, может быть, снял бы внуков Софии Ротару, но перестройка и свобода изменили все.

— На моих глазах распадалась империя, материально державшая людей, фундамент был полностью выбит из-под ног. Я впервые понял, что теперь мы всё должны для себя делать сами. И до сих пор помню, как почувствовал невероятную привлекательность этого “сами”, — вспоминает он. — Вдруг неизвестно откуда в Ниде стали появляться аккуратные, как домики, немецкие старички и старушки, которые когда-то здесь собирали янтарь и бродили по дюнам. Они все сверкали белозубыми европейскими улыбками, а мы в ответ, не скупясь, выставляли свои золотые зубы…

— Я понял еще одну вещь: людям нравится мое видение мира, и они готовы купить мой труд и вложенную энергию.

Вложенная энергия вылилась в напечатанный в Германии фотоальбом Мизгириса про дюны, и дальше он делает ход, благодаря которому отрывается от всех и закладывает основу дальнейшего развития и благополучия. На деньги от книжки Мизгирис строит первую в Ниде маленькую — всего двенадцать метров — стеклянную галерею, и не где-нибудь, а рядом с домиком Томаса Манна, прожившего здесь три благословенных лета, и все аккуратные старички и старушки, посещающие, конечно, музей немецкого классика, не обходят и галерею. Только интересуются больше янтарем, а не дюнами.

И Мизгирис с женой тоже начинают интересоваться янтарем, знакомиться с художниками, делать в галерее первые выставки янтарных мастеров.

— Сущность каждого литовца пропитана янтарем, янтарь — это и Божий промысел, и связь времен, и двигать им может только любовь, и только такое отношение достойно этого камня. Заниматься янтарем невероятно приятно, он создает очень хорошее ощущение, позволяет с собой ненапряженно общаться. Мы — люди природы, живем на природе, поэтому рестораны, нефть, тряпье были не для нас, в них не было ни счастья, ни загадки, ни солнца, ни тайны, ни искусства.

Янтарь становится смыслом его жизни, и в свой янтарный круг он вовлекает как можно больше людей.

Сейчас у Мизгирисов четыре галереи и три музея в Вильнюсе и Ниде, а со своей передвижной выставкой об истории янтаря, в которой около пяти тысяч единиц хранения, они объехали уже немалое количество стран.

— Казимерас, а Россия? Ну мы же тоже немножко янтарные люди — приезжай к нам, привози выставку, а?

— Были бы вы янтарными людьми, не относились бы к янтарю так кровожадно, — ворчит он. Варварские способы добычи янтаря в Калининградской области, где находится самый большой в мире янтарный карьер, — давняя его боль.

— К вам приедешь, а вы раз — и скажете, что все литовцы не нужны России, что я буду тогда делать? Вы ведь уж кого захотите скушать — скушаете, и ничего не остановит…

Я пытаюсь что-то возразить, но чувствую, что нахожусь в слабой позиции…

На окраине Ниды в бывшей деревушке Ругпенис — по-русски это что-то вроде Простоквашино — он построил почти прозрачный дом, сияющий на солнце, и даже мебель в этом доме повторяет плавные линии природы. В доме стоит единственная в мире янтарная динамо-машина. Янтарная, потому что полностью сделана из янтаря усилиями местного учителя физики.

— Смотри, — говорит мне Казимерас, поворачивая янтарную ручку, — вот она, янтарная энергия! Видишь — ты можешь дотронуться до нее рукой!

Я дотрагиваюсь — янтарная энергия грозовыми змейками растворяется в воздухе, и янтарь выплескивается во вселенную.

Конечно, Мизгирисы — купцы, они ездят по крупнейшим ярмаркам янтаря в мире, выискивая редчайшие образцы этой удивительной застывшей смолы для своих музеев и отбирая наиболее интересные ювелирные изделия для продажи; за всеми красивыми словами Казимераса стоит очень четко просчитанная выгода, — но это купцы дягилевского полета. Вот взять хотя бы их замечательный проект летней галереи искусств, благодаря которому любой художник может приехать в Ниду летом на две недели, жить в доме ремесел у Мизгирисов на берегу моря и работать прямо на глазах у посетителей. Условие — оставить музею несколько сделанных работ. Чего здесь больше — меценатства или выгоды? Да какая в конце концов разница, если это увеличивает количество красоты в мире…

Мне вот, например, очень нравятся купцы, которые делают мир янтарнее.

P.S. Литовский поэт Томас Венцлова написал как-то польскому поэту Чеславу Милошу: “Над нами прокатилась такая эпоха, что старые споры кажутся несущественными”. И ведь правда — несущественными. Жаль только, что это написано не про Литву и Россию.