— А это вы можете описать
И я сказала:
— Могу.
Тогда что-то вроде улыбки скользнуло по тому, что некогда было ее лицом.
(Анна Ахматова, из предисловия к поэме «Реквием»)

«А может быть, это его Бог от чего-нибудь более страшного уберег», — говорит мать о сыне, куря около тюремной стены.

В дни передач с самого утра у дверей комнат приема вытягиваются очереди — из женщин в основном. Все уже знают друг друга, и пока не скрежетнет где-то замок и не откроется дверь — у всех обмен новостями: «Как твой? А мой! А мы! Пишет, что сигареты раздал все. А вам письма-то передали?» Смех, бывает — крики, ругань и полная боевая готовность.

И когда приходит сюда впервые новая женщина, еще плачущая, еще не понимающая, что делать, куда нести, — кто-нибудь обязательно берет ее за руку и проводит по всему маршруту первой передачи: приносить то-то, складывать так-то, отдавать тому-то, здороваться с тем-то, прошение на свидание нести туда-то. Тюремная очередь — одна из главных российских соцсетей. Снова.

Пока не откроется дверь, сидят и гадают: кто сегодня принимает передачи? Это важно. Потому что если вот та улыбчивая, то у нее можно и про дела у сына спросить, и просьбу какую-нибудь передать. А если опять вот эта, то не только ничего не скажет, но и всю передачу при досмотре в фарш перекрошит, и досматривать будет по полчаса каждого. Потому и важно знать — кто? А не важного в таких делах вообще нет.

Опытные, например, знают, что пункт приема пункту приема тоже рознь. Вот в «Новых Крестах», например: приносишь продукты — всё как положено: 15 кг на себе тащишь через весь город, всё аккуратно разложено, упаковано. А при досмотре всё это, если не повезло с принимающим, превращается в кашу: порублен хлеб, овощи, крупа ссыпана в один с ними мешок, — как такое есть? То ли дело на Шпалерке (в СИЗО на Шпалерной в Санкт-Петербурге): на каждый продукт свой ножичек — на мясо один, на овощи другой, и всё аккуратно, и всё по отдельным крафтовым пакетам. И вот пока стоишь перед этим окошечком и срываешь обертки с пачек сигарет — правила такие: сигареты должны быть привезены запакованными, а открываться только на месте, — там, в окошечке, всё это вежливо и аккуратно пересыпают. По-людски!

А совсем уж опытные знают и не такое. Вот про «Кресты» рассказывают: одна мать узнала, что окна камеры ее сына выходят на дорогу, и в дни передач стала выходить и махать — в никуда, просто так: вдруг заметит. И как-то раз заметил, и стал махать в ответ. «Отлично!» — решила мама, и в следующий раз привезла с собой папу. Стоят и машут вдвоем. Сын — в ответ. В семье было пятеро детей… В общем, говорят, не успела на свидание только младшая сестра — тюремщикам пейзаж не понравился, и они переселили парня на другую сторону здания. Впрочем, мать это не остановило.

А по ночам здесь выстраиваются очереди из тех, кто пытается передать передачи или прорваться на свидание. Вообще-то на свидание можно записаться через Госуслуги — точнее, возможно технически. А на самом деле — запись открывается за месяц, и не когда-нибудь, а в три часа ночи. Приходит уставшая мать с работы и сидит, ждет начала записи. Час ждет, два ждет, потом засыпает от усталости. Просыпается под утро с выключенными будильниками — и оказывается, что запись уже закрыта, потому что все места заняли.

И тогда к пяти-шести вечера собирается перед «Крестами» очередь: приезжают семьями, на машинах, и дежурят посменно: один бодрствует, другой в машине спит.

И вот стоит эта очередь к закрытой двери в пункт приема — и говорит, говорит, пока не скрежетнет замок. И, куря у стены, матери рассказывают про сыновей.

Саша

«Привет, мам! Меня выписали с дурки, в пятницу перевели на терапию, сегодня должны были поднять на Крест. Но, видимо, опер про меня забыл. Терапия — это что-то среднее между дуркой и Крестом, но есть здесь один огромный плюс… душ прямо в камере! Хоть целый день мойся!

Сижу в камере с дедом, помогаю ему, как могу, он ходить не может. Когда меня выписывали с дурки, врач сказала, что если еще раз меня увидит, то начнет обкалывать, как сумасшедшего, поэтому придется бороться с бессонницей своими силами. Люблю тебя, мам, не волнуйся!»

«Поднять на Крест» — это значит, перевести в один из корпусов «Новых Крестов». Сленг такой. А «дурка» — это больница при СИЗО, где автор письма матери, Афанасьев Александр Алексеевич, 2005 г.р., просидел несколько месяцев. Про эту больницу он рассказывал отдельно — ни прогулок, ни книг, ни писем, ни душа недели по две. Не всякий здоровый выдержит, а тут Саша.

Бессонница у Саши с четырех лет — с тех пор, как ему по голове прилетело качелями. Тогда голова начала болеть, и боль эту он чувствовал постоянно — и никакие обследования и врачи не могли ему ничем помочь. Боль стала хронической, и каково это — жить без нее — он помнить перестал.

Весной 2023 года у Саши случился приступ эпилепсии — впервые в жизни. У него остановилось сердце, и приехавшей реанимации с трудом удалось запустить его снова. После этого Саша сильно изменился: начал жаловаться, что не может додумать до конца ни одну мысль — забывает, что было вначале. Не смог сдать на права. Началась депрессия. Стали трястись руки. Сходил к неврологу, стал принимать сильные обезболивающие и антидепрессанты.

Говорил: «Мама, я не знаю, что делать, но у меня постоянно желание (…) [покончить с собой». Потом, в августе, его отвезли в ГМУ имени Павлова, а потом отправили в районный психоневрологический диспансер — с диагнозом: смешанное шизоистероидное расстройство личности (если еще точнее — органическое шизофреноподобное расстройство F06.28). Всё это было летом, а осенью 2025 года про Сашу, который только что закончил учебу в колледже, вспомнил военкомат.

Военкомат не сразу поверил в то, что Саша к службе не годен, — простого запроса в ПНД ему было мало. Пришлось пройти обследование еще раз — и только после того, как и оно подтвердило его диагнозы, зимой военкомат неохотно оставил Сашу в покое, присвоив категорию «В».

Потом — Новый год, потом старый Новый год, и в середине января 2026 года родители уехали в командировку в Темрюк, оставив Сашу с младшей сестрой вдвоем. Еще неделю всё было хорошо: сестра училась, Саша работал — а потом Саша позвонил матери и сказал: «На меня взяли кредит».

Было второе февраля, десять часов утра — время, когда Саша, никогда не засыпавший без снотворных и антидепрессантов, обычно еще не поднимался. Его разбудил звонок по телефону: с большим трудом — как всегда это было с утра — соображая, что делает, он ответил на вызов. Звонила неизвестная девушка — сказала, что Саше пришло заказное письмо и что для получения письма нужно продиктовать код, который придет на электронную почту. Долго мучались: девушка почему-то все никак не могла правильно записать адрес. А потом сказала, что не получается отправить письмо на почту, и предложила отправить код по СМС. Саша согласился. Как только пришло сообщение, Саша назвал код — правда, как он потом говорил, тут же подумал: «Зачем я это сделал — ведь предупреждают же код никому не сообщать». Подозрения Саши тут же подтвердились: с той стороны, на фоне, прозвучал мужской голос, который сказал девушке: «Да что ты мучаешься с этим лохом?» И Саша положил трубку. Нетрудно догадаться, что это уже не помогло.

В сообщении значился телефонный номер поддержки — и Саша по нему позвонил. Он попытался объяснить, что никакой счет ни в каком «Доме.РФ» он не открывал, а просто его обманули мошенники, и счет он хотел бы закрыть. Вежливый оператор, выслушав нервничавшего Сашу, сказал, что соединит его с сотрудницей почему-то «Роскомнадзора». Вскоре на том конце Саша снова услышал женский голос — девушка представилась Екатериной. Екатерина настоятельно попросила Сашу скачать мессенджер «Maкс», и мало соображающий Саша послушно пошел его устанавливать.

Когда это было сделано, перезвонила Екатерина — оказалось, что счет Саши не только не закрыт, но на него уже поступили откуда-то 300 тысяч рублей. И не только поступили, но уже и были сняты — 160 тысяч уже отправлены на некий «обменник», с которого якобы ушли на нужды Украины. «Мне было объявлено, — рассказывал потом Саша, — что мои действия подпадают под «государственную измену» и что я буду осужден на срок от 12 лет. Затем Екатерина попросила установить мне на телефон приложение «Яндекс-мессенджер», где со мной связался представитель «Росфинмониторинга», который представился «Алехиным Александром Николаевичем» ([email protected])».

«Представитель Росфинмониторинга», присланный «сотрудницей Роскомнадзора», оказался на редкость приятным собеседником: он был мил и заботлив и даже предложил отмазать Сашу от тюрьмы. Правда, для этого Саше надо было положить на свой свежеоткрытый счет 160 тысяч рублей. Машинист манипулятора Саша из семьи с пятью детьми, конечно же, таким богатым не был.

Не было у Саши ста шестидесяти тысяч, а было только сорок. Еще тридцать он занял у друга — но на этом источники материальной помощи были исчерпаны. Эти 70 тысяч Саша и перевел через криптообменник по реквизитам, которые прислал ему Алехин. Узнав, что денег больше нет, Алехин стал успокаивать паникующего Сашу: государство, мол, тебя в беде не бросит: «Так как остаток суммы собрать у меня не получилось, он мне предложил «перекрыть» его «государственными деньгами». Для этого мне нужно было встретиться с якобы внештатным сотрудником — незнакомой девушкой — и забрать у нее посылку с деньгами и осуществить перевод через крипто-кошелек «в пользу государства».

В час дня 5 февраля у метро «Парк Победы» к Саше подошла девушка в синих штанах и леопардовом пальто. Саша назвал пароль. Девушка молча отдала ему черный конверт с деньгами и так же молча удалилась.

То, что жизнь Саши становилась всё больше похожа на плохой шпионский роман, никаких особых чувств у него не вызывала — он просто хотел, чтобы всё быстрее стало, как было. Он перевел деньги по тем же реквизитам и понадеялся, что от него отстанут.

Но, увы: после «Роскомнадзора» и «Росфинмониторинга» Саше позвонил человек, представившийся «сотрудником ФСБ». Он сказал, что никаких вопросов к Саше у «ФСБ» больше нет — но вопросы остались у «военной контрразведки». Это означало, что служба Саши на пользу государства не окончена.

Потом снова позвонил Алехин: «Мне поступил звонок в «Яндекс-мессенджере» от Алехина, и он мне сообщил, что с ним свяжутся из военной контрразведки, и он мне сообщит, что делать. Примерно через час он мне перезвонил и сообщил, что для «восстановления кредита доверия государства» мне нужно выполнить ряд заданий, скомпрометировать украинскую сторону и подорвать поезд. Я согласился на это.

<…>

Сначала мне в телеграме пришло сообщение с текстом присяги на верность Российской Федерации, который я должен был сказать на видеозвонке.

Около 16 часов 30 минут того же дня по видеозвонку я дал присягу, произнес слова из текста типа: «Я благодарю федеральную службу безопасности и военную контрразведку за возможность послужить на благо Родины и оправдать свое имя. Слава России!»

Далее мне была направлена инструкция со списком необходимых для поджога материалов (…)» (из протокола допроса).

О том, что творилось с Сашей в эти дни, потом рассказывала матери его младшая сестра. Говорила, что брат всё время был на телефоне — звонили постоянно и безостановочно. Звонили с утра и вечером, звонили на работе — когда самым главным для него была сосредоточенность: надо было ничего ни на кого с манипулятора не уронить. За три дня Саша постоянно оставался на связи с пятью разными людьми.

Саша не ел и не спал — приходил домой, запирался в дальней комнате и разговаривал вполголоса по телефону. Сестра просила: «Сань, ну объясни, что происходит?» Но брат ничего не говорил — уже гораздо позже рассказывал, что многочисленные собеседники постоянно напоминали ему о необходимости хранить молчание. Говорили, что всё происходящее с Сашей — государственная тайна, и разглашать ее нельзя. И всё время чего-то требовали и напоминали о пользе для родины. Так что когда Алехин потребовал от Саши поджечь локомотив, Саша согласился уже по инерции: «Ну я же думал, что я теперь в их рядах. Я же теперь их подчиненный, — объяснял он семье потом. — И я думал, что приказы не обсуждаются. Я действительно верил, что надо помочь нашей стране».

«Помогать стране» Саша поехал вечером 5 февраля. Он начал собирать вещи — подошел к сестре и спросил: «Как ты думаешь: если я бензин налью в пятилитровку для воды, с ней ничего не произойдет?»

— Саша, уже темно, куда ты собрался? — нервничала сестра.

— Молчи, ничего не говори, — отвечал брат.

Часа за два до отъезда в квартиру позвонили. Двое в штатском, которых Саша завел в квартиру, представились участковыми — сказали, что были в соседней парадной, и местные жильцы пожаловались, что в квартире у Афанасьевых шумно. Прошлись по комнатам, удостоверились, что никакого шума в квартире нет, попросили у Саши паспорт, протянули какую-то бумагу, которую требовалось подписать, — он подписал. А на прощание задали вопрос, который очень не понравился Сашиной сестре. Спросили: «Вас случайно телефонные мошенники не беспокоят?» «Нет», — ответил Саша. Закрыл дверь и продолжил собираться.

— Куда ты собираешься? — снова попыталась спросить сестра.

Брат опять не ответил.

Всё затихло, Саша вынес к порогу рюкзак. Сестра снова спросила, куда он собрался. Брат завел ее в ванную и включил воду.

— Я работаю на ФСБ, — сказал он сестре. — Я не могу тебе ничего рассказать. Потому что они приказали молчать и сказали, что меня будут проверять на детекторе лжи.

Сестра не поняла вообще ничего. Саша ушел в комнату доодеваться. Потом вышел, обнял на прощание и сказал: «Сестренка, всё будет хорошо. Если что, звони родителям. Я тебя очень люблю».

— Скажи, куда ты идешь!

Снова не отвечая, Саша написал на бумажке адрес электронной почты Алехина и ушел.

* * *

Когда Саша ушел из дома, его сестра вскоре услышала скрип в замочной скважине. Успела обрадоваться: вернулся! Но это был не брат — двое незнакомых мужчин ковырялись в замках. Один — во входной двери в квартиру, другой — в двери на этаж. Оба ушли так же быстро и внезапно, как появились.

Ближе к полуночи, когда родители уже спали, начал звонить телефон Сашиного отца — звонил сам Саша. «Пап, меня сейчас или убьют, или посадят».

— Сань, объясни.

— Я поджег электричку.

— Зачем?

— Не знаю. Я не могу этого объяснить.

— Где ты? Куда ты собираешься ехать?

— Сдаваться.

Сашина мать, Яна, уже многое знала про истории с поджогами релейных шкафов. «Никуда не езди, пока мы не найдем тебе адвоката», — предупредила она сына. Потом позвонила дочери. «Мам, они уже на лестничной площадке», — сказала та. Снова позвонили Саше: «Тебя уже ждут. Не возвращайся домой, пока не найдем адвоката».

До утра обзванивали все правозащитные проекты, какие знали, — адвокат нашелся и ответил на звонки только к утру. «Позвоните по этому номеру, попросите записи с камер наружного наблюдения», — тут же сказал он. Позвонили. «Ой, — ответил извиняющийся голос, — вы знаете, все камеры в этих местах в указанные дни не работали. Какой-то технический сбой».

Днем Саша был задержан.

Сережа

А Сережа Сахаров очень любил театр. С утра до ночи он пропадал на репетициях в местном культурном центре. Хотя в последнее время, как вспоминает теперь мать, гореть театром стал тусклее: начались разногласия с режиссером, который диктовал свободолюбивому Сереже, как играть. Подчиняться Сережа не умел и начал думать о переходе на какую-нибудь другую должность — на машиниста сцены, например. Тем более что эта специальность входила в «перечень видов работ, профессий и должностей, на которых могут быть заняты граждане, проходящие альтернативную гражданскую службу».

О гражданской службе они с матерью договорились, еще когда Сереже было 17 лет. Просто сели на кухне, заговорили о планах на будущее и поняли, что в армию Сережа не пойдет. Собрали документы, подали заявление, приехали на комиссию — и не сошлись взглядами с военкоматом.

Обжаловали решение военкомата в суде — суд в октябре 2024 года вынес решение о том, что: «сформированные устойчивые, искренние и глубокие убеждения, подтверждающиеся в образе жизни Сахарова С.А., характере его социального поведения на протяжении значительного периода времени, которым бы противоречило несение военной службы, делало бы невозможным ее прохождение, своего объективного подтверждения не нашли; представленная к заявлению о замене военной службы по призыву альтернативной гражданской службой автобиография конкретных проверяемых сведений об этом не содержит, позиция административного истца о наличии у него прочно сложившихся пацифистских и морально-этических убеждений изложена лишь в его административном иске, объяснениях, в заявлении и автобиографии (документах, которые исходят непосредственно от призывника); другими доказательствами, в частности, характеристикой, материалами личного дела призывника, указанные доводы не подтверждаются.

На основании изложенного и руководствуясь .ст. 175-180 КАС РФ, суд

РЕШИЛ:

В удовлетворении исковых требований Сахарова С.А. — отказать».

Длинную и вязкую историю борьбы за право не брать в руки оружие мать Сережи называет теперь просто: «Бодался теленок с военкоматом». Потом был конец осени, потом — Новый год, длинные праздники. И всё было как обычно, пока в один из дней после каникул Сереже вдруг не позвонил якобы оператор МТС. Якобы оператор сказал, что Сереже надо продлить договор на обслуживание — и для этого назвать код, который придет ему по СМС. Сережа код назвал. Сережин кабинет на Госуслугах тут же оказался взломан.

Дело Сережи Сахарова — закрытое, поэтому о том, что именно говорили ему дальше постоянно названивавшие якобы операторы и якобы эфэсбэшники, можно судить только по пересказам матери. Впрочем, ее в суть дела тоже особо не посвящали. По ее словам, Сереже сказали, что против него возбуждено два уголовных дела, и чтобы избежать ответственности по ним, он «должен совершить поступок во имя Родины с помощью сотрудников ФСБ».

Утром 18 января Сережа как ни в чем не бывало проснулся в своей кровати. Это позже семья узнает, что он, оказывается, в период с 18:56 часов 17 января по 06:46 часов 18 января прибыл на железнодорожную станцию «Ручьи» и поджег там тепловоз. «РЖД» оценила ущерб в 6 513 185 рублей 98 копеек, а суд спустя полтора года признает его виновным по статье 281 ч. 2 УК РФ («диверсия»). Но вечером 18 января ничего в поведении Сережи на диверсантство не указывало — он со своей девушкой и матерью спокойно сидел и пил на кухне кофе. В общем, был день как день — пока в ночь на 19-е в квартиру к Сахаровым не вломился тяжеловооруженный отряд ОМОНа и не объяснил Сереже, что он диверсант. Как обычно, силовики выложили видео задержания:

— Кто вам сказал это совершить? — спрашивает на нем один из омоновцев.

— Украинские спецслужбы, — послушно отвечает Сережа. — О которых я не знал.

* * *

Мать Сережи Ирина говорит, что не помнит трех дней своей жизни — первых после задержания сына. Помнит, что на третий день муж поднял ее с дивана и заставил поесть. Еще говорит, что самым тяжелым за все время судов и стояний под стенами СИЗО — было впервые увидеть сына в наручниках.

На третий день Ирина встала, села за компьютер и стала писать всем правозащитникам и журналистам, чьи контакты смогла найти. Просила помощи, просила совета, просила объяснить: что делать, куда идти, о чем просить, как собрать первую передачу. Потом, в очереди у «Новых Крестов», кто-то опытный возьмет ее за руку и проведет по всем кругам бюрократического ада. Теперь она сама водит других.

Теперь она сама собирается быть правозащитницей. Прошла несколько учебных курсов, ездит на круглые столы, посвященные проблеме молодых людей и подростков, признанных террористами и диверсантами. Следит за статистикой по этим делам, пытается понять, какие перспективы у ее сына. И говорит: «А может быть, это его Бог от чего-нибудь более страшного уберег».

Главное, что поняла, — нужно добиваться, чтобы Сережу признали жертвой психологического насилия.

И это действительно главное, чего необходимо добиваться адвокатам и правозащитникам, занимающимся многочисленными делами молодых 205-ников и диверсантов. И главное, что успешный прецедент уже был: в январе 2026 года Ева Меркачева написала о том, что герой одной из ее статей, 14-летний подросток-диверсант, признан жертвой психической атаки. Его дело было закрыто, родителям было необходимо выплатить компенсацию за материальный ущерб, но сам подросток был отпущен домой.

Разница между делом, описанным Меркачевой, и делами Саши Афанасьева и Сережи Сахарова если и есть — то только возрастная: Саша и Сережа старше. Вся остальная схема отрабатывалась на них пошагово так же, как была она отработана на герое рассказа Меркачевой.

Все четыре с лишним года «Новая» регулярно писала о тех, кого признали террористами и диверсантами за поджоги, и о том, как устроены их дела. Мы писали, что такие заключенные не интересны ни медиа, ни правозащитникам — потому что их слишком много и потому что они, не отстаивавшие своих идеалов, не имеют шансов стать фигурами публичными. Мы писали об их одиночестве, о брошенности, о сломанных судьбах.

Дальше мы собирались писать о том, что можно и нужно сделать для них — но не успели. Успеем сказать только о двух необходимых мерах:

1. В большинстве случаев их необходимо признавать жертвами психологического давления. Жертвами — а не организаторами. При этом ни один «куратор», управлявший действиями подростков через мессенджеры, ни один организатор до сих пор не был задержан.

2. Дела по статьям 205 и 281 должны быть пересмотрены. Потому что составы преступлений, за которые начиная с 2022 года людей признают террористами и диверсантами, до этого времени проходили по совсем другим статьям — по статьям о хулиганстве и порче имущества.

Это нужно сделать в первую очередь, как только появится возможность. Но пока возможности нет: страна сидит. Сидят и сотни подростков, сидят Саша и Сережа. Саше не дают ни свиданий, ни писем, ни его лекарств — антидепрессантов и обезболивающих, без которых он не может спать и постоянно чувствует сильнейшую головную боль.

Их мамы ночуют под «Крестами» и другими изоляторами, записываясь в очереди на свидания и передачи, оказываясь иногда и 80-ми, и 90-ми по счету.

Город снова болтается ненужным привеском возле своих тюрем. И не только Петербург — вся страна.