Уже 22-го в редакцию привезли гору коробок — паковать нажитое.

Странно было разбирать дом. Берешь книгу, подносишь к коробке и всматриваешься: откуда она к тебе пришла? Вспоминаешь всё: людей и время, связанное с ней. Потом снова думаешь — не забрать ли с собой? Уедет она на склад, а будет ли потом у газеты другое место? Поколеблешься-поколеблешься — и положишь то ли в коробку, то ли в рюкзак.

Во всех кабинетах стояли такие растерянные люди.

«Воробьева здесь. Она спит!» — эта надпись появилась на двери у Иры уже как больше года. Повешена она была в попытке уснуть после ночного возвращения из командировки. Но тогда не дали. Потом листок с надписью вывешивался еще раз — и снова безуспешно. И Ира решила его не снимать, оставив как символ в хорошем смысле безумности этой редакции.

— Тут же как всё устроено: идет Михалыч (главред Сергей Соколов) по коридору, бухтит что-то, бухтит — вдруг раз, заворачивает к тебе, садится вот в это большое кресло и говорит: «Давай кофе». И мы с ним что-то обсуждаем, бухтим оба друг на друга, потом ржем и идем работать дальше. За стенкой у меня Мостовщиков, который тоже приходит совершенно неожиданно. Еще через кабинет смеется Брицкая на всю редакцию, потом приходит собака Ани Артемьевой, ластится. И так бесконечно, — рассказывает Ира, пытаясь понять, как уместить в коробку цветок, прижившийся за эти годы в ее кабинете.

Ира сама не помнит, как пришла в «Новую». Говорит, что просто как-то взяла и оказалась здесь: «Как будто была всегда». Разбирает родные стены она уже второй раз за четыре года: в 2022-м так прощалась с «Эхом Москвы», где отработала 15 лет.

— В 2022 году я написала в редакцию: «Пожалуйста, возьмите меня. Любые темы, что угодно — мне просто нужно вслух говорить, что я против происходящего», — рассказывает Вика Артемьева. Она только вернулась из командировки в ростовский Новошахтинск, куда «Новая» с читателями и друзьями переселила луганскую семью Давроновых — восьмилетнюю Миланию с ее бабушкой. Маму девочки убили военные, и Милания с Татьяной остались в полузаброшенном селе Райгородка без единственного члена семьи, способного ее кормить и тащить из болота. Девочке надо было идти в школу, но школы в Райгородке нет, и автобус туда не ходит. Есть только военные, дроны и постоянные обстрелы. Начав сбор на переселение в апреле, к октябрю редакция его завершила — и купила Давроновым квартиру в стотысячном городе. И Милания со второй четверти все-таки пошла в первый класс.

Так газета жила всегда. Не только писала — участвовала. В чеченские войны ее автор, майор Вячеслав Измайлов, спас из плена 174 человека — в том числе детей. К Анне Политковской стояли очереди униженных, раздавленных беззаконием: жертвы пыток, несправедливых уголовных дел, матери погибших военнослужащих — все те, до кого властям не было никакого дела. А уже в 2020-е в этих стенах плакали родители детей, больных СМА, — кампанией помощи им была охвачена вся редакция: просили деньги у читателей, владельцев крупных предприятий, а Муратов* продавал свои коллекционные хоккейные клюшки, чтобы собрать миллионы долларов на спасительные лекарства. В конце концов добились, что государство создало фонд, который начал решать проблему системно.

И вот теперь стены, где всё это происходило, надо было покинуть. Но покинуть тоже со смыслом. Прощаясь с Потаповским, Ира Воробьева предложила остальным собрать одежду для «Ночлежки»: от тех, кто лишается дома, — тем, у кого его нет вовсе. Коробка наполнилась быстро.

Под вечер в тот четверг никто еще не осознал, что происходит. Испытывали даже тихую надежду, что переезжать не придется, — во-первых, потому что так не может быть, а во-вторых, потому что в пятницу ждали Муратова, который собирался поговорить с арендодателем.

— Может быть, еще и рано собираться? — сидя в кабинете у своей однофамилицы рассуждала Аня Артемьева. — Сейчас передоговорятся на попозже, потом уже Новый год на носу, а после праздников, может, и оставят нас.

Вика, вдохновившись, даже разобрала и сложила на подоконник те вещи, которые успела собрать.

Но Муратов вернулся в редакцию с совсем не теми новостями, на которые здесь надеялись.

II

На понедельник назначили сначала обычную планерку. Ира Тумакова* сдала репортаж с нового туристического маршрута — вокруг Азовского моря. Страшно подумать, кому и в какой момент, при каких обстоятельствах пришла в голову идея возить людей для развлечения по местам, где идут обстрелы, а особенно — завозить их в Мариуполь, где еще недавно одни жители хоронили других во дворах. Ждали и другой репортаж — из Алешек, где вот-вот должна была начаться эвакуация жителей. У каждого были планы.

Но затем Соколов и Муратов попросили журналистов собраться на еще одно совещание. Вне редакции.

— После признания нас «иноагентами» мы договорились, что будем работать до следующего шага эскалации. Я считаю, этот шаг сделан сейчас, — начал негромко, но уверенно Муратов. — Решение о выселении, отключение донатов, задержание Михалыча (произошедшее 15 октября — тогда его допросили как свидетеля по делу шеф-редактора «Новой» Олега Ролдугина). Всё это произошло за неделю. У эскалации есть законы: каждый ее новый виток страшнее предыдущего. Я думаю, нам надо признать: они нас убили. Убили вместе с Конституцией: только смеяться уже можно над 29-й статьей «Цензура запрещается».

В зале надолго замолкли. Каждому нужно было осмыслить услышанное, справиться с первым шоком. Высказался потом тоже каждый. Почти все — за то, чтоб остановиться. Но уйти не молча — издать последний номер…

Расходились растерянными. В один момент за один разговор переезд — и сам по себе горький — превратился в то, что раньше было немыслимо. И никто, конечно, не осознал в этот день, что все происходит в самом деле…

III

Принятие ощущается странно. Приходит оно не сразу, но с каждым днем становится четче и сильнее. Будто складывается как мозаика.

И каждый день из-за этого становится противнее предыдущего.

Во вторник все уже умом понимали неизбежность расставания не только с домом, а с самой «Новой». Но все равно казалось, что это происходит не с нами.

Не только журналистов, многих — и верстальщиков, и корректоров — «Новая» почему-то захватывала собой, незаметно становясь важной частью их личной истории.

По всем кабинетам заскрежетал — где с уверенным отчаянием, где с нерешительностью — скотч. Обматывали первые собранные коробки. От этого звука, вызывающего холод по коже, невозможно было спрятаться. И каждый раз он приближал неминуемую сдачу города.

Бело-синие улицы редакции в эти дни, надо сказать, встрепенулись, наполнились жизнью. Приезжали и собственные корреспонденты из регионов, и просто те, кто предпочитал работать из дома.

Не было здесь такого оживления с 2022 года, когда редакция раскололась надвое и две трети журналистов уехали в соседнюю, но надежно защищенную от нас шенгенским барьером Латвию.

Тогда мы прощались, думая, что это на месяц или два. Они оставляли свои вещи на рабочих местах. И все понимали, не имея сомнений: этот белый стол у широкого окна — Ильи Азара*, а наискосок от него — Лены Костюченко*. Кабинет в дальнем конце редакции — новостников, пусть и уехавших полным составом.

Осознание, что они не вернутся, пришло много позже. И к нам тоже.

Неужели сейчас и можно собраться и ожить только по такому поводу, чтоб попрощаться?

Город сдавали все-таки медленно, нехотя. Три дня разбирали стеллаж на «площади Хаматовой». Сначала с полок достали книги: одни журналисты взяли себе, другие отправили на склад. На второй день его не тронули — будто надо было дать ему постоять и принять свое новое качество. На третий день сняли табличку с обозначением «адреса». И одной улицей стало меньше.

— Я думаю, лет через десять это будет предметом исследований историков и археологов — как мы тут жили, о чем писали, — замечает привычно бодро Ирек Муртазин. — Люди будут за голову хвататься: как, и это они писали? И этого не боялись? Но самой газеты не будет. По ней будут учиться, а самой ее… нет. Правда, и пропагандистских не будет тоже: они просто станут не нужны.

На этой почве в редакции идет коридорная дискуссия. То и дело возникают разговоры о том, будем ли пересобираться. А если будем, то как: в том же составе или в новом, под тем же именем или под другим? А если под тем же, то чего сейчас уходить, чего говорить о закрытии?

А может быть, и вовсе пересобраться не придется.

И многие из тех, кто сейчас здесь, тоже будут работать. Кто-то уедет, кто-то изменит свою жизнь. А кто-то вернется и будет работать. Будут планерки, и мы будем собачиться. У нас будет большой тираж, сайт, видеопродакшн. Это точно будет, — говорит Таня Брицкая. — Я сегодня проснулась с этой картинкой. Так что теперь я просто навожу порядок, делаю уборку, выкидываю хлам. Просто да — у меня не будет дома. Но я уже пережила ощущение, что всё заканчивается. Мы многое сделали за эти пять лет и много кому помогли. Написали много хороших текстов. Сняли отличное кино — и не одно. И мне кажется, что мы эти пять лет работали лучше, чем прежде. При том, что обстоятельства были ужаснее, при том, что была военная цензура, при том, что у нас стало меньше возможностей. Было сложнее, а мы сделали лучше.

В новый четверг, 29 октября, читали имена жертв политических репрессий. Для этого в редакцию с Соловков привезли белый камень, поросший лишайником. Его прислал исследователь репрессий Юрий Бродский. Вспоминали, передавая этот камень из рук в руки у стен редакции, школьников Егора Балазейкина и Арсения Турбина, сидящих за выступления против боевых действий, педиатра Надежду Буянову, которой дали 5,5 года лишения свободы за «фейки об армии», социолога Бориса Кагарлицкого, политика Алексея Горинова и еще десятки и десятки человек.

А потом настал день, когда обо всем пришлось сказать вслух.

IV

«Извините, я очень волнуюсь, потому что то, что я сейчас скажу, — глубоко личная для меня, драматичная история, — начал обращение к читателям главред Сергей Соколов, сидя в еще не разобранной студии. — «Новую газету» убили. «Новая газета» прекращает свою жизнь. 9 ноября мы погасим свет в нашем доме, выключим сервера и уйдем. Газеты больше нет. Российские власти и российские спецслужбы заставили редакцию прекратить свою работу».

Он будет говорить и об «иноагентстве», и о выселении, и о лишении пожертвований от читателей, и о блокировке ресурсов, и об убитых и брошенных в застенки журналистах.

«Это — не только наша частная история. Это — история страны и общества, которых добивают точно так же. Делают это ФСБ, Минюст, прокуратура и прочие, кто приватизировал государство и узурпировал власть. Это несоветский ресентимент, под его вывеской почти построена военная диктатура. Они говорят, что защищают конституционный строй. Нет, это антиконституционный строй. Потому что Конституция изнасилована, избита и с заклеенным ртом брошена в тюрьму на огромный срок. Как и тысячи граждан своей страны, которые просто следовали ее статьям. Как и десятки тысяч других граждан страны, которые вынужденно стали беженцами, покинув свои дома и уехав в неизвестность. Прекратите говорить, что сейчас не сталинский 37-й год, а репрессии носят некий «цифровой характер». Это — государственные репрессии. И люди, а не цифры умирают в камерах. Точка».

К этому дню в редакции — лишь голые стены да груды коробок выше человеческого роста. Еще не сданы некоторые улицы, но город уже разрушен. Одна из молодых сотрудниц ходит по коридорам и то и дело садится рядом с теми, кто отдыхает. И каждый понимает: она не хочет говорить, хочет только еще немного побыть рядом со своими людьми.

Читатели тоже приходят. Говорят спасибо и что мы им нужны. Совсем юная девушка встает перед редакцией в пикет с книгой «Новые порядки в Простоквашино».

И по тихой благодарности людей ты понимаешь — всё было не зря.

— Это не может закончиться. Это невозможно, — говорит Ира Воробьева. — Слишком много людей, которые не дадут этому погибнуть. Потому что есть вирус «Новой газеты» — это хороший вирус. Его и ядерный взрыв не сможет уничтожить. Она продолжится во всех сопричастных. В 2022 году, на первый год ***, мы вручали здесь «Камертон», и на нем выступал Юрий Шевчук. Он пел песню «Это всё, что останется после меня», а я стояла, снимала это на видео и плакала. Мне было стыдно повернуться назад из-за слез: я думала, что сзади меня люди стоят спокойно — как и все нормальные. Но я обернулась, а там тоже все плакали.

И это правда. У государства есть деньги, карьерные лифты и оружие — оно может покупать одних и ломать других. А у «Новой» и ее людей есть только простое понимание, что именно их ценности — нормальны. Потому что они — про жизнь и будущее.

Этот вирус жизни и есть то, что останется после нас.

* Внесены властями РФ в реестр «иноагентов».