Есть «странные сближенья». Роман Владимира Кормера «Наследство» был закончен в 1975 году. Тогда же — «Дом на набережной» Юрия Трифонова. В том же году поставил точку в толстенной рукописи романа «Некто Финкельмайер» Феликс Розинер. В это же самое время в газете «Советская Эстония» трудился Сергей Довлатов, работая над своим «Компромиссом».

Эти «сближенья», может быть, и странные, но не случайные. Писатели показали советскую жизнь с самых разных ее сторон — будь она легальной или катакомбной, просоветской или антисоветской, это все равно проза об одном и том же, важнейшие, ошеломляюще талантливые свидетельства о той жизни, многое объясняющие в жизни сегодняшней.

Трифонов оставался вполне официальным писателем, обедал в ресторане ЦДЛа, имел громкую — легальную — славу среди городской интеллигенции. Розинер в официальной жизни был музыковедом, автором биографии Чюрлениса. Довлатов — как бы советский журналист, с рассказом, напечатанным в «Юности» («портрет хорош, годится для кино, но текст — беспрецедентное говно»), с рассыпанным набором книги. Кормер работал в «идеологическом» журнале «Вопросы философии», в течение дня мог проникать в разные сферы, включая диссидентскую, поворачивая себя то орлом, то решкой, накапливая наблюдения для одного из самых важных великих русских романов XX века — «Наследства». Нисколько не преувеличивая, можно констатировать, что книга этого сына ссыльного, физика, математика, социолога (работавшего с Юрием Левадой в конце 1960-х, как раз тогда, когда основатель советской социологии был изгнан с работы за свои лекции на журфаке МГУ — еще одно «сближенье»), обозначила то, что мы ощущаем сейчас, избавляясь от иллюзий: все мы накрепко повязаны историей, взяты ею в заложники. По Кормеру:

Круги, кружки, сообщества — то, что на буржуазном Западе называется milieu, — этих четырех писателей могли пересекаться, поскольку граница между официозным журналистом/писателем и изгоем/диссидентом/эмигрантом была весьма подвижна. Но дело не в пересечениях, которые могли и не состояться, а в том, как и какую реальность они описывали.

«Двойное сознание интеллигенции» — отлитый не в граните термин Кормера, спровоцировавший и восторг, и негодование Солженицына, не знавшего, кто скрывался под псевдонимом «О. Алтаев» в эмигрантском «Вестнике РСХД», — это ведь просто форма жизни интеллигентного советского человека. Писать передовицы и речи начальству днем, поднимать стакан портвейна «Чашма» вечером в среде современных «бесов», под утро сочинять в стол, следующим днем отправляться к персонажу «Наследства» отцу Владимиру, в котором только самый неосведомленный человек мог не узнать отца Александра Меня, — это норма. Однако норма, достигавшая предельной концентрации именно в Кормере, неформальном лидере редакции «Вопросов философии», где формальными лидерами были прогрессивный Иван Фролов, будущий член горбачевского политбюро, и тонущий в клубах трубочного табака его зам Мераб Мамардашвили. (Друг Кормера, философ и прозаик Владимир Кантор, напишет о Фролове: он «соблюдал правила игры, чтобы потом их менять».)

Можно было приложить немного усилий — и вот попадание на работу в Прагу, в журнал «Проблемы мира и социализма», и вот ощущение хоть какой-то свободы вкупе с созданием полного каталога пражских пивных, как это сделал Борис Грушин. А можно было дать слабину, невовремя напиться, не к месту быть обнаруженным в диссидентской компании — и остаться без карьерного взлета. А можно было, вернувшись из Праги, стать полуизгоем, как это происходило с Юрием Карякиным, Отто Лацисом, тем же Мамардашвили, другом Кормера Юрием Сенокосовым. Это было поколение, вдохновленное 1956-м, но затем смертельно раненное августом 1968 года…

Ворованный воздух

Герой Феликса Розинера — поэт с безнадежной фамилией Финкельмайер, пишущий гениальные стихи за представителя северных народов, — очень советский сюжет, история той самой раздвоенности: сознания и жизни. Розинер уехал из страны в одной из волн еврейской эмиграции, написал еще один великий русский классический роман и получил за него в 1980 году парижскую премию имени Даля. А самую первую премию имени Даля в 1978 году получил — за переправленную Вадимом Борисовым (не Александром Зиновьевым, как гласит легенда, хотя Зиновьев действительно привел в 1969-м в «Вопросы философии» Кормера) в Париж рукопись романа «Крот истории» — Владимир Кормер. Вот еще одно «сближенье».

В 1979-м «Крот» вышел в YMCA-Press, слава настигла автора, который добровольно покинул «Вопросы философии», чтобы не подставлять друзей и коллег, а самого писателя ожидало частое общение с работниками Комитета государственной безопасности, с которыми он вел философские дискуссии, но всякий раз в ожидании ареста. Машинка, на которой печатался «Крот», была изъята.

У всех — ранние смерти. Трифонову было 55 лет, когда он умер, оставив еще один великий русский роман «Время и место» и незаконченное «Исчезновение». Розинеру было 60, а вот Довлатову — 48, Кормеру — 47. Описываемая ими жизнь сжирала их изнутри.

Трифонова сейчас почти не издают.

Довлатов краем коротковатых штанов (такие же замечали на Кормере, но он в любой советской одежде смотрелся парижским денди, человеком не отсюда, да и был немцем по происхождению, о чем есть иронический отсыл в «Наследстве») зацепился в массовой культуре: услышал я недавно обрывок разговора в баре «Довлатов» на углу Покровки и Садового кольца. Юноша — девушке: «Понимаешь, Довлатов — это такой писатель».

Розинера едва ли помнят вне совсем уж узких и возрастных литературных кругов.

Кормер же — в странной позиции: в период своего лидерства в развеселых и пьющих «Вопросах философии» (Кирхов из романа «Крокодил» его друга философа Владимира Кантора), в эпоху диссидентских метаний и застолий (Вирхов из «Наследства») — свой среди чужих, чужой среди своих, с опытом отвергнутой «Новым миром» непроходной рукописи «Преданий случайного семейства»; в период славы в тамиздате — измученный КГБ, а затем и неизлечимой болезнью писатель; в ранний посмертный период — пробитая в журнале «Октябрь» публикация «Наследства» (потом почти сразу книжная версия) и в том же 1989-м в родных «Вопросах философии» программная статья двадцатилетней давности «Двойное сознание интеллигенции и псевдо-культура»; затем — череда отказов в публикациях: не актуален, остался в прошлом, мало кому известен; в 2009-м наконец-то вышел двухтомник в издательстве «Время» — 20 лет спустя после первого выхода в свет «Наследства» на родине героя. Наши дни… даже трудно сказать, как воспринимается Кормер.

В интернете стандартная аннотация — «гуляка праздный» был еще и писателем. Когда только успевал писать. Но писатель пишет и тогда, когда наблюдает. А материал для наблюдений был обширный. Тот же «Крот истории» обнаруживает по-кротовьи глубокое знание кухни руководящих записок и докладов, номенклатурных коминтерновских семейств, академических карьер, балансирующих на грани падения или стремительного взлета. Всё потому, что Кормер — бытописатель этого советского пограничья, на стыке советского и антисоветского, которое, в сущности, тоже советское, потому что в других интерьерах, ландшафтах и обстоятельствах существовать не могло.

Для всех этих писателей то, что они делали, было «ворованным воздухом» по Мандельштаму.

Трифоновский «Дом на набережной» заканчивается так: «…а вдруг чудо, еще одна перемена в жизни?..» Чудо случилось, но было недолгим, никаких иллюзий сегодня больше нет, мы оказались в водовороте инволюции и глубокой компостной яме архаики, обрушивающей нас, минуя 1968-й год, сразу в конец сороковых, в борьбу с космополитами и новую волну репрессий.

Пока всё, как у Розинера в эпилоге «Финкельмайера»: «Каждый уходит, как умеет, и результат один. В конце концов, когда в бутылке что-то есть, она может стоить и 3.62 и 4.12 и даже 8 с лишним. А когда содержимое выпито, цена у пустой бутылки одна — 12 копеек. Так же и человек…». Один из героев романа стоит в очереди за водкой. Как вся страна в те годы. А теперь страна глотает антидепрессанты или забывается в круговороте фестивалей и мотопробегов.

Кирхов/Вирхов

Всё описываемое Кормером кажется очень далеким. Но эти человеческие токи и оптоволоконные импульсы на самом деле чрезвычайно близки нам. Часто — через одно-два рукопожатия. Мы говорили о «Володе», например, с покойным Арсением Рогинским. Близким моим старшим другом стал Юрий Петрович Сенокосов, в свою очередь близкий друг Кормера: когда он и его жена Лена Немировская еще жили в нашей несчастной стране, а их гостиная на Кутузовском была средоточием московской интеллигентской жизни, они показывали мне первое издание «Крота истории» с дарственной надписью: «Танюше, Лене, Юре — моим любимым. Как я вас люблю — этого никто не знает». Один из ближайших кормеровских друзей — Владимир Кантор, когда-то мой частый собеседник. Младшим в компании сотрудников «Вопросов философии» был покойный ныне Саша Рубцов — сколько раз я его просил написать о том времени и о Кормере тоже, а он всё норовил анатомировать телодвижения идеологии нынешней власти…

Мир «идеологических» журналов был очень узок, и как бы они ни назывались, везде шла та самая двойная жизнь — для начальства и для себя (и для читателя, обладавшего искусством чтения между строк), компании пересекались, в них очень много и плодотворно для творчества пили: мой брат, замглавного у того же Фролова, только не в «ВФ», а в реформировавшемся в конце 1980-х «Коммунисте», отправлял меня, тварь дрожащую, с рукописью на модную марксистскую тему «отчуждения» по звонку из своего кабинета в «Вопросы философии», на Смоленский бульвар, 20, благо идти было не так далеко от «Кропоткинской», где у магазина с народным названием «Три ступеньки» держали очередь бойцы партийной печати. И в легендарном обшарпанном храме «ВФ» меня ждал легендарный же замглавного, знавший всех и вся в этом волшебном мире, по имени Владимир Мудрагей — соратник демонического Кормера с вольтеровской улыбкой… Вот почти документальная сцена из жизни раздвоенных философов в «Крокодиле» Кантора, где Федор Кирхов (использованы отчество Кормера и переиначенная фамилия автоперсонажа «Наследства»). Товарища по оружию ведут опохмеляться в пивную, чтобы он «полечился», пока не прибыло начальство: «У Саши Паладина оказалась с собой пайковая вобла из распределителя, по поводу которой сардонический Федор Кирхов заметил, что вобла традиционное меню начальственных пайков: в двадцатые потому, что что она заменяла дефицит, а в семьдесят девятом (как раз тогда Кормер ушел из «Вопросов философии». — А. К.) потому, что сама стала дефицитом». Тонкий и точный социологический анализ… Далее:

Всё это рухнуло и забыто, в том же 1979-м от безысходности и раздвоенности, символически итожа эпоху, покончил с собой, используя нож, культовый философ Эвальд Ильенков, а номера журналов, обложки книг, мудрое погружение в глубины русской жизни через «круг друзей» в романах Кормера остались — только руку протянуть. Если, конечно, захотеть.

Человек не отсюда

Евгений Попов в кратком мемуаре о Кормере писал, что писатель «не был предназначен для наших дней». С одной стороны, это очень точная формула: в «наши дни» любую умершую значимую фигуру примеряют к нынешней длящейся катастрофе и записывают ее в сторонники власти и СВО — от Толстого до Высоцкого и Тарковского. Мертвые ответить не могут, хотя, если даже неглубоко копать в поисках цитат, ничего похожего на оправдание сегодняшней национал-имперской тоталитарности найти в их трудах и днях невозможно. С другой стороны, отчего же не предназначен — как раз его романы и статьи способствуют более глубокому «кротовьему» поиску корней нынешнего тупика.

В 1968 году, после вторжения в Чехословакию, в неформальном кружке, состоявшем из Евгения Барабанова, Михаила Меерсона (ныне настоятель церкви Христа Спасителя в Нью-Йорке), Юрия Сенокосова, Владимира Кормера и о. Александра Меня, созрела идея подготовки серии статей в связи с 60-летием сборника «Вехи». Из этой идеи выросла рефлексия Кормера по поводу слоя советского образованного класса — он написал о нем статью.

Три псевдонимированных текста членов этого кружка, включая статью Кормера «Двойное сознание интеллигенции и псевдокультура» (под псевдонимом О. Алтаев), были опубликованы в № 97 «Вестника РСХД» за 1970 год, издававшемся в Париже раз в три месяца под редакцией Никиты Струве. Они были собраны под единой «шапкой» — Metanoia («Перемена ума») — и переданы на Запад Евгением Барабановым, фактическим соредактором «Вестника».

Помимо всего прочего, это был антинационалистический манифест. Например, в статье В. Горского (под псевдонимом скрывался как раз искусствовед, а затем теолог Евгений Барабанов) «Русский мессианизм и новое национальное сознание» содержалась важная мысль, оценить по достоинству которую мы можем именно сегодня:

Авторам крепко досталось от националистов и от Александра Солженицына, посвятившего полемике с «Метанойей» часть статьи 1973 года «Раскаяние и самоограничение как категории национальной жизни», вошедшей в сборник 1974 года «Из-под глыб». В нем же опубликован текст «Раскол Церкви и мира» одного из авторов «Метанойи» Евгения Барабанова, причем без псевдонима: узнав о том, что этот участник сборника скрывался под фамилией Горский, Солженицын фактически прекратил с ним отношения.

В «Образованщине» (из того же сборника) Солженицын полемизировал с автором, скрывшимся под псевдонимом Алтаев. «Исаич» подверг критике измельчание советской интеллигенции, ее стремление к приспособленчеству и бытовым благам. Этот образованный слой, живущий «по лжи» ради квартиры, машины и семьи, он и назвал «образованщиной». Солженицын мерил его этическими нормами, а надо было — социально-экономическими. И потому он не распознал в «образованщине» народившийся в результате урбанизации советский средний класс со стандартными для «миддлов» социальными запросами, описанными Юрием Трифоновым в его «московских повестях» примерно в то же самое время. Даже моральный выбор этой страты возник не из-за политики, как у диссидентствующих героев Кормера в «Наследстве», а на основе бытовых сюжетов, как у Трифонова в «Обмене» или «Старике», где этические дилеммы связаны, как сказали бы сейчас, с операциями с недвижимостью.

Аудит соблазнов

В этой своей самой знаменитой статье «Двойное сознание интеллигенции» Кормер безжалостен в анализе «бытовых» установок образованного слоя, но в то же время предостерегает от иронии по этому поводу, напоминая о том, какие ужасы пережила эта социальная страта в годы советской власти: «И если он (интеллигент. — А. К.) не ощущает сегодня больше своей вины перед народом, то ведь и, слава Богу, они квиты — на пятьдесят втором году советской власти (статья написана в 1969-м. — А. К.) народу самому неплохо было бы ощутить свою вину перед интеллигенцией».

Двойное сознание советской интеллигенции, по Кормеру, явилось прямым следствием ее положения:

Интеллигент испытывает просветительские иллюзии: «Он полагает, что там наверху и впрямь сидят и ждут его слова, чтобы прозреть, что им только этого и не хватает».

К этой просветительской иллюзии близко примыкает один из шести препарируемых Кормером соблазнов интеллигенции — оттепельный. Перемен интеллигент ждет «с нетерпением, и, затаив дыхание, ревностно высматривает всё, что будто бы предвещает эти долгожданные перемены». Так было во времена Медведева, иллюзии рассеялись одномоментно в феврале 2022-го.

Рядом — соблазн революционный, более жесткий, чем оттепельный: интеллигенция, пишет Кормер, «неравнодушна к словам «крушение», «распад», «скоро начнется» и т.д.». И так не годами, а десятилетиями — нам ли не знать. Четыре с половиной года в острой фазе ожиданий — и эта иллюзия исчезает.

Вот и соблазн технократический, известный нам не только по временам «гаджетной модернизации» периода до «рокировки», когда казалось, что если каждого гражданина России вооружить айпадом, то страна тут же станет европейской. Слова Кормера о технократизации власти как будто написаны сегодня:

Оставшиеся соблазны. Военный, который в иных ситуациях приходит как соблазн квасного патриотизма (смыкающийся «с искушениями национал-социализма и русского империализма»), находится в стадии реализации, правда, нынешняя интеллигенция (хотя и не вся, с яркими исключениями) от него шарахнулась; соблазн социалистический не слишком актуален; соблазн сменовеховский, согласно которому власть, насытившись террором разной степени интенсивности, переродится в нечто вполне приемлемое и более гуманистическое, дал сбой, а иллюзия до 22-го была такой живучей.

Трехмерная жизнь

«Володя дисциплинированно работал каждый день: с 6 до 10 утра писал, потом ехал в редакцию, потом… выпивал», — рассказывал мне Юрий Сенокосов. Такой была трехмерная жизнь философа, писателя, наблюдателя за действительностью, где совсем не мирно сосуществовали два вида неуступчивости и монологичности — советская и диссидентская. И где один тип существования перетекал в другой: дневной — в ночной, ночной — в утренний. Такая модель поведения многим не нравилась, в том числе персонажам «Наследства»: «Лучше сесть, чем всю жизнь жить с фигой в кармане!»; ядовитая реплика диссидента Хазина, увидевшего людей из своего слоя катающимися на лыжах: «Хорошо кататься на лыжах. Особенно в хорошую погоду. Особенно при советской власти!»; или реплики из гомерически трагикомической пьесы Кормера «Лифт»: «…надо уезжать… надо уезжать, уезжать… Да уж лучше там убирать помойки, чем здесь… со всеми этими… Какие лица, чудовищно! Я не могу их видеть! Я не могу уже ездить в метро!»

Евгений Барабанов в письме, адресованном мне лет десять назад, вспоминал Кормера:

«Дай вам бог жить иначе!»

«Наследство» оставляет ощущение запертости героев (и читателей) в наглухо закрытой коробке социальных обстоятельств, из которых они не могут выбраться. Социальные тупики дополняются ментальными: счастья нет ни в подпольной борьбе за демократию, ни в толстовских экспериментах, ни в православии. Это многим — особенно тем, кто воспринял «Наследство» как roman a clef или даже узнал себя в том или ином персонаже, — совсем не понравилось. Денис Драгунский вспоминал, как один его знакомый сказал по поводу романа Владимира Кантора «Крокодил»: «Да ну, кормеровщина какая-то». Далее разговор протекал конфликтно: «А тебе что, Кормер не нравится?» — я поднял брови. «А тебе что, нравится?» — он поднял брови в ответ. Запахло неприятным разговором, где смешиваются литературные вкусы, политические пристрастия, религиозные убеждения и личное знакомство с прототипами персонажей. Мы оба замолчали и осторожно вышли из темы».

А потом, как и сказано, — это было навсегда, пока не кончилось. А кончилось ли? Кормер умер сорок лет назад, в ноябре 1986-го, не дожив до конца советского проекта и попытки привить рынок и демократию в России. Умер, не оставив, так сказать, позитивной программы, только скриншот действительности с открытым финалом. Иногда такого рода «слепящие фотографии» реальности возвращаются.

Вот фрагмент последней сцены «Наследства», которая разворачивается рядом со знаменитой церковью на Соколе, здесь Кормер собрал не только героев романа, но и, как на картине Босха, всё многообразие «продуктов разных сфер», только не позднесредневековых, а позднесоветских.

Пожалуй, точный, слишком точный босхианско-брейгелевский портрет социальных слоев Советского Союза 1970-х годов, представленный в максимально концентрированном, но ничуть не гипертрофированном виде. Безжалостное краткое описание социальной стратификации «совка», стоившее сотен алармистских записок в ЦК, готовившихся тогдашними лучшими академическими институтами.

«Безногий, ведущий за собой слепого» в тени храма Всех Святых во Всехсвятском, недалеко от углового гастронома в сталинском доме, куда часто заходил живший неподалеку Юрий Трифонов — символ эпохи. «Дай вам бог жить иначе!» — говорит в эпилоге «Наследства» старуха. Но никаких перемен в жизни. Проклятое «наследство» целого сонма несчастных «случайных семейств» прочно держит нас в ментальной клетке предустановленной покорности всегдашнему насилию и надзору, не оглядывающемуся на человеческую цену национал-имперского мессианства. Кормер не показывал перспективу и не обольщал — лишь сардонически-вольтеровски улыбался…

* Признан Минюстом РФ «иноагентом».