Этот текст был написан к юбилейному сборнику, не вышедшему в свет по понятным обстоятельствам. Сегодня, когда мы прощаемся с «Новой»*, мне кажется уместным вспомнить о нем.

1.

Впервые попав на знаменитую ярмарку во Франкфурте, я был потрясен обрушившимся на меня изобилием. Книг было так много, что, по-моему, любой, кроме самых спессивых авторов, испытал бы шок от конкуренции. Столкнувшись с некоторыми коллегами, я сдался без боя. Например, с той юной соотечественницей, которая соблазнила западные издательства, начав роман фразой «Его обнаженный торс лоснился от пота…»

«И крестьянки умеют любить», — решили знающие Карамзина издатели и купили права, поскольку на дворе стоял 2003 год, Россия еще внушала надежды и не выходила из моды.

Другие книги были внушительнее. Особенно одна, про Мухаммеда Али. Она весила полтонны и переносилась с помощью компактного подъемного крана. Зато издания русских умельцев читались только под микроскопом и годились для Левши, хотя я не уверен, что он был грамотным.

Мой вклад в эту книжную вакханалию состоял из трехтомника, выпущенного провинциальным издательством. Его стендом заведовал спящий человек в распущенном галстуке, до которого я долго не мог достучаться, пока он, так и не открыв глаз, пробормотал: «Не видишь, чувак, я в анабиозе».

Я долго бродил по книжной ярмарке, чувствуя себя немного чужим на этом празднике жизни, пока не остановился у стола с газетной кириллицей. Тут-то меня и настиг огромный бородач с такими голубыми глазами, какие бывали на Волге, у моего тестя, и у «Пана» с картины Врубеля.

Несколько позже выяснилось, что Дмитрий действительно был и десантником, и хоккеистом — до того, как стал основателем и редактором «Новой». С ней я тоже попал впросак.

— О, это та газета, — обрадовался я, — где напечатали интервью с академиком Ивановым о сложных проблемах языкознания?

— Не без этого, — замялся Муратов, и предложил мне работу, о которой я всегда мечтал, но которая мне доставалась редко и ненадолго.

Должность «писателя в газете» освещена долгой и разноязыкой традицией. В старой европейской прессе таким текстам отводили «подвал» и называли их «фельетонами». Ни с первым, ни со вторым эти опусы не имели ничего общего, и в моей первой газете (ею была либеральная — насколько это было тогда возможно — рижская «Советская молодежь») их жанр определялся туманно: «Взгляд и нечто». Сюда попадали материалы, обладающие художественными достоинствами или претендующими на них. В сущности, это были эссе, которые радикально отличаются от статей тем, что вторые рассказывают, а первые изображают, причем что попало.

Австрийский король этих самых фельетонов Йозеф Рот, например, так описал в газете первый универмаг в Европе, что получилась скупая, но экспрессивная поэма. Рот справедливо считал, что ради такого покупают газеты: «Новости у всех одинаковые, а стиль у всех авторов разный и бывает превосходным».

Другой выдающийся мастер газеты, Гилберт Кит Честертон, говорил: «Дайте мне легкомысленную журналистику, и я спасу Англию». Ему дали, Англия жива, и я до сих пор выписываю его парадоксы вроде этого: «Экзотическим может быть только заурядное: английский собор не слишком отличается от континентального, но неповторим абрис лондонского кэба».

Однако

В разгар Серебряного века в обычной, а не высоколобой периодической печати печатались, ценились и обсуждались авторитетами тексты Блока, Розанова, Волошина, Бердяева и многих других, которые не брезговали газетной бумагой.

Еще в 1920-е годы остатки этой благородной практики сохранялись в советской прессе, где рядом с партийной дидактикой можно было найти настоящую прозу наших столпов и кумиров.

Что же все они находили в газете? Думаю, то же, что мы в фейсбуке**. Мгновенный отклик. Новость как провокацию вдохновения. Живую приманку актуальности, требующей искусного оформления. Глиссандо эрудиции и фонтан метафор — по поводу и к случаю. Не зря поэты мгновенно оценили ФБ, трактуя его как свой стихотворный дневник, которому не надо годами ждать переплета.

Когда Гете спросили, что служит импульсом его творчеству, он ответил скромно: то, что диктует сегодняшний день.

2.

Самое странное, что я уже работал в газете с похожим названием и амбициями. «Новый американец» не был всем, что я описал, но казался таким тем, кому повезло ее делать.

Во всем был виноват Довлатов. Гордясь смирением, он наотрез отказывался судить о содержании тех материалов, которые мы печатали.

Его занимала исключительно форма. И тут Сергей был безжалостен и въедлив. Ни одна строка — от чересчур размашистого разворота до излишне вычурного псевдонима — не избежала его язвительной, смешной и оттого особенно эффективной критики. В результате в «Новом американце» все стали газетчиками-перфекционистами. Одержимые стилем, мы следили за собой, не давали спуска другим и развлекали толпы посторонних, которые напрашивались на планерки. Наше счастье было бедным и недолгим, но Довлатов до конца дней считал год «Нового американца» лучшим в своей жизни.

С тех пор я перепробовал много газет — и в эмиграции, и в метрополии. Каждой из них я благодарен, что называется, за внимание. Уже потому, что я никогда не писал на заказ и «специально» для их читателей, считая, что такие тексты напоминают «чернила для пятого класса».

Иногда мне за это попадало. «Подписчики не поймут», — говорили мне редакторы обычно тогда, когда в газете кончались деньги. Я не обижался, понимая, что моя идеальная газета — rara avis. Она не водится всюду и не живет в неволе.

Собственно, поэтому предложение Муратова застало меня врасплох. До тех пор я видел всего один номер, тот самый — с академиком, и не имел представления об идеях, обычаях и намерениях газеты, в которой мне предстояло работать следующие 20 лет. Только подписавшись на эту затею, я узнал, куда попал. «Новая» оказалась всем тем, чего не хватало стране, становившейся всё менее свободной. Газета противостояла тенденции, которая вела к тому берегу безразличия, от которого я сбежал в Америку.

Встретившись с неприязнью победителей, проигравшие, как это у нас водится, отошли в сторону. Они отдали политику в грязные руки, общество — государству, выборы — фальсификаторам. Убедившись, что сделать все равно ничего нельзя, они перебрались в привычную зону комфорта, которая выгораживает для частной жизни внутренняя эмиграция. Я предпочел эмиграцию внешнюю, потому что во внутренней уже был и слишком хорошо знал безвольный мир эзотерической учености и веселого пьянства, который воспел Веничка Ерофеев.

Для нее все дела были важными и своими. Каждый раз, открывая газету, я поражался ее всесторонности.

Будучи всегда настороже, она готова выяснять, помогать, судиться, жаловаться, добиваться справедливости и выводить на чистую воду. Короче, «Новая» служила совестью и неподкупным постовым — как дядя Степа: «Мне не надо ничего, я задаром спас его».

Для своей страны «Новая» была очагом сопротивления, заменой парламенту, «черной книгой», ковчегом интеллигенции и фракцией разума. В этом качестве она заслужила главное свое достояние — читателей, политическую партию, которую объединяли порядочность, интеллект и вкус.

В последний раз я таких видел на видео в марте 2022 года. Молодые, серьезные, спокойные и терпеливые, они стояли в очереди возле редакции, чтобы купить прощальный номер бумажной газеты.

3.

Обжившись в газете, я втянулся в новый образ жизни, который диктовал ей ритм и смысл. Каждую вторую неделю, еще раз: каждую вторую неделю 20 лет подряд, без пропусков и отсрочек, я посылал в газету текст. Когда этот поток остановил форс-мажор, стыдливо названный «спецоперацией», я подвел сальдо: больше полутысячи текстов.

В них есть всё, что составляло мою жизнь и придавало ей вектор. Каждому автору надо, чтобы его ждали и звали, и «Новая» ко мне была добра и терпима. Я писал только то, что хотел, и газета соглашалась считать, что это надо не только мне.

Постепенно я принялся, как это делалось в XIX веке, писать в газете книги — прямо на глазах читателей. Это значило выступать под куполом без страховки, но позволяло и вносить коррективы, оглядываясь на реакцию. Классики так и поступали.

Диккенс, скажем, публикуя романы по главам в журнале, следил за тиражом, и если он падал, вставлял нового персонажа или устраивал сюжетный переворот.

За много лет такой работы я выпустил несколько книг, напечатанных сначала в газете. Среди них две, которыми я застенчиво горжусь больше всего: «Уроки чтения» (она же «Камасутра книжника») и «Обратный адрес».

Во всем этом мне помогали старые и новые друзья. Оля Тимофеева, чуткий товарищ, с которой нас познакомила еще перестройка. Оказавший честь моим текстам Петр Саруханов. Он иллюстрировал их так, что рисунок становился ассоциативным комментарием и острым плакатом. Выходец из следующего, что особенно лестно для каждого писателя, поколения Юра Сафронов, тонкий ценитель и азартный редактор. И над всеми нами парил Дмитрий Муратов.

Разобравшись в редакционной иерархии, я убедился в том, о чем сначала только догадывался.

Начав с Франкфурта, мы продолжили и в Москве, и в Риге, и в Таллинне, и, конечно, в Нью-Йорке. Каждый раз эти встречи были событиями — даже для официантов. Дружить с Муратовым — редкая удача.

Он цедит «вино беседы», выхватывая горячие искры прежде, чем они погаснут в застольной болтовне. Я никогда еще не встречал собеседника внимательней. Он любит дело и слышит слово, считая, что второе бывает первым.

— Лучшая фраза у Достоевского, — сказал Дмитрий однажды, — описание пейзажа на первой странице «Идиота»: «…насилу рассвело».

— Это про Россию? — уточнил я для верности.

— Или про «Новую», — сказал Муратов.

Вот и сейчас я сам себе повторяю эту фразу в поисках утешения. С одной стороны — «насилу», с другой — все-таки «рассвело».

Нью-Йорк, август 2022 г.

* Внесены в реестр «иноагентов».

** Входит в компанию Meta, которая признана экстремистской организацией и запрещена в РФ.