17-летнего Илью Морева, страдающего аутическим спектром развития, задержали в Калининграде 22 ноября прошлого года по подозрению в покушении на террористический акт, позднее его обвинили еще и в государственной измене. А 18 сентября этого года арестовали его отчима Анатолия Бычкова за «публичные призывы к осуществлению террористической деятельности и публичное оправдание терроризма». Сейчас Илья и Анатолий содержатся в одном следственном изоляторе, а оставшиеся на воле родственники живут в слезах и страхе: когда придут за ними?

«Новая» рассказывает, как обычная семья, где мама — доктор, папа — автослесарь, за несколько месяцев — по версии ФСБ — превратилась в террористическую ячейку.

«Я сама приехала на задержание своего ребенка»

В субботу 22 ноября 2025 года Илья сказал родителям, что пойдет в кино с друзьями.

— Мы настолько этому обрадовались, — вспоминает мама Ильи Анастасия Морева. — Из-за его аутичности была большая редкость, чтобы он куда-то пошел. Мы все вместе позавтракали и поехали в Калининград.

Моревы живут в поселке Мушкино, это примерно в 30 километрах от Калининграда, в город семья приехала около девяти утра.

— Прошлись по магазинам, и Илья сказал: «Мам, всё, я пошел». Мы с ним обнялись и потом его уже увидели только в сводках, — говорит Настя.

К пяти часам вечера родители Ильи вернулись домой, занимались своими делами, ждали сына. Он должен был скоро вернуться, мать все время была с ним на связи.

— Илюша мне позвонил, спросил: что купить домой, — продолжает Анастасия. — Я ему сказала, что нужна пачка «Вискаса», рис и еще бабушка попросила капли «Тизин».

Автобус из Калининграда в Мушкино приходит в 18.00–18.10. Илья не вернулся к этому времени.

— Первая мысль, которая у меня возникла: может, он заснул в автобусе? Такое с ним уже случалось, — объясняет мать. — Я позвонила в автокассу. Там мне сказали, что «такого мальчика у них нет». Я поняла, что у нас какая-то абсолютно странная ситуация. Позвонила второму сыну, Матвею, он учится в Петербурге и может многие такие вещи, на которые я не способна. Я попросила Матвея зайти в аккаунт Ильи. Он мне перезвонил и сказал: «Мам, я не понимаю, что происходит, но давай без вопросов. Вы с отцом сейчас садитесь в машину и езжайте в церковь в Ладушкин».

— Около восьми вечера мы были на месте. Перед церковью стояли две машины и люди. Я сразу к ним побежала. Мне преградили дорогу мужчины в масках. Я стала кричать: «Я мама мальчика, я его ищу, он здесь!» Меня попросили: «Отойдите, пожалуйста». Я говорю: «Я ищу сына! Что значит «отойдите, пожалуйста»?»

— Я видела только его куртку, — уточняет Настя. — Мы сели в машину и поехали за ними. Они гнали под 170 км/ч. Мы попадаем на красный свет — они от нас отрываются, увозят ребенка в неизвестном направлении. Потом уже, спустя несколько месяцев, я узнала, что меня должны были сразу уведомить о произошедшем, вызвать на место задержания, бесплатно пригласить адвоката. А на деле — я сама приехала на задержание своего ребенка, и у меня прямо из-под носа его увезли. Я была в состоянии полного непонимания, что происходит и что мне делать дальше.

Анастасия звонила в полицию, знакомым, но без толку. В 22.45 ей прилетело сообщение от инспектора по делам несовершеннолетних: «Езжай домой, тебе позвонят». В три часа ночи инспектор вышла на связь, сообщила адрес следственного комитета города Гурьевска и написала, что родителям Ильи срочно нужно туда приехать.

— Мы в глухую ночь поехали, — рассказывает Настя. — В половине пятого утра уже стояли у кабинета. А в пять утра 23 ноября мне сообщили, что мой ребенок был пойман при попытке совершения теракта, а именно — поджога церкви. Я была в полном шоке. Мне положили на стол бумаги и сказали: «Подписывайте, это протокол допроса несовершеннолетнего в присутствии матери». Хотя с восьми часов вечера моего ребенка допрашивали без меня, без адвоката, без психолога.

— Когда я начала читать протокол, то испытала еще больший шок. Там говорилось о вине Анатолия, с упоминанием Легиона свободы России*, говорилось, что «нашим первым заданием было поменять флаг в школе на флаг какого-то добровольческого объединения, но потом якобы отец сказал: «Илья, это очень заметно», — поэтому мы отказались от этой идеи, а следующим заданием было вот то-то и то-то…

Я отказалась подписывать этот документ.

24 ноября по решению суда Илью арестовали и отправили в СИЗО-1 Калининграда.

Кошачий корм и капли «Тизин»

25 ноября следственный комитет отчитался о задержании Ильи Морева, «особо опасного преступника, готовившего поджог церкви под руководством кураторов из Украины»:

Вместе с отчетом в канцелярском стиле публиковалось и видео с места событий от УФСБ России по Калининградской области. И это не кадры с камер наблюдений, а следящие кадры, снятые с высоты человеческого роста. То есть — сотрудники ФСБ сопровождали Илью. На первых секундах видео подросток с рюкзаком в дневное время идет среди людей по городу, его руки в карманах, на голове капюшон. Далее он же на безлюдной лесной дороге с желтым пакетом и с телефоном в руках. На шестой секунде нам показывают церковь без каких-либо людей рядом. Затем снова фигуру молодого человека с пакетом — на улице уже темно, с момента начала слежки прошло несколько часов.

На 12-й секунде видео несколько взрослых людей в масках уже ломают подростка, лежащего на траве, один из них сидит верхом и надевает на парня наручники. Рядом лежит желтый пакет. Мужчина, голос которого технически изменен, спрашивает: «Что здесь делаешь?» Подросток испуганно отвечает: «Хотел поджечь <…>» — последнее слово неразборчиво и отрезано монтажом — будто сотрудники не хотели, чтобы смотрящие услышали остальные слова. Дальше нам две секунды показывают содержимое того самого желтого пакета: пачка риса, палка колбасы, кошачий корм Whiskas, упаковка влажных салфеток, капли для носа «Тизин», два телефона, зарядное устройство, зажигалка, две винные бутылки закрытые пробками, и какая-то вещь, на которую при монтаже наложили блюр.

Судя по всему, сотрудники ФСБ знали о готовящемся и вели парня до возможного места преступления. Даже если допустить, что на подростка вышли некие кураторы из Украины, то почему сотрудники не пресекли саму попытку контакта, а дали завладеть разумом мальчика через угрозы со стороны кураторов? Как позднее выяснилось, Илью Морева на протяжении двух месяцев неизвестные злоумышленники подсаживали на крючок, вынуждая совершить преступление.

«Я боялся, что вас убьют»

После ареста сына у Моревых проверили все входящие и исходящие переводы и в течение двух дней установили, что Илья не получал никаких денежных вознаграждений, криптокошелька у него нет. Деньги здесь не фигурировали — и это доказанный факт.

Когда Анастасия позвонила адвокату, первое, что он спросил: «Сколько Илья за это получил?» Настя ответила: «Ничего». Юрист выдохнул: «Слава богу, что не за деньги». А потом, уже в мае, тот же самый адвокат сказал: «Настя, блин, хотя бы 10 тысяч он за это получил — может быть, не такая была бы тяжелая ситуация».

Ильи жил обычной жизнью подростка. Любил читать русских классиков. Изучал историю. Готовился к поступлению в вуз. Утром в день ареста мальчик обсуждал с мамой, какой возьмет чемодан, когда поедет учиться. Илья планировал поступать в международный вуз в Словакии на курс экологии и биологии. Он за год с нуля выучил словацкий язык и в сентябре сдал его на 87%. Илье не хватало для поступления только аттестата. Парня арестовали ровно после того, как Моревы написали заявление на досрочную сдачу ЕГЭ, представив документы о предварительном зачислении в университет Словакии.

Родители около месяца мучились вопросом: почему их сын попал в такой переплет? Ответ пришел от самого Ильи, в его письме матери из СИЗО.

Приводится с сокращениями (пунктуация и орфография Ильи Морева сохранена):

«Привет мам! Хочешь узнать зачем я туда пошел <…> Во-первых я переживал за вас, потому что было чувство, что если не сделаю то они придут вас похитят, или убьют, или что-нибудь еще. Потому у меня болело сердце — я боялся. <…> Во-вторых меня поставили перед фактом, что вот у нас операция готова и мы тебя туда включили. Я начал отказываться, что отчетливо видно по переписке. <…> Я не знал, что там люди. Я почти ничего не знал. Я побоялся обратиться в органы, потому что думал вот тогда будет хана… Мам, я понимаю, что вам тяжело. Я знаю, что я поступил себя как последнее ничтожество. Не по-мужски. <…> Мне по ночам снится эта церковь. Как дети оттуда выбегают охваченные пламенем и кричат и зовут на помощь…»

«Я резался из-за голосов»

Илья — ребенок из двойни. Он родился с оценкой пять баллов по шкале Апгар. Перенес родовую травму головного и спинного мозга, долго находился на аппарате ИВЛ, имел задержку нервно-психического развития. Это ребенок с органическим поражением головного мозга, он не может быть абсолютно здоров.

В декабре 2025 года Илья прошел первую амбулаторную психолого-психиатрическую экспертизу. В заключении написали, что вследствие эмоциональной холодности Ильи все его поведение, речь и состояние приводят к выводу о наличии шизоидного расстройства личности. Вследствие этого он был восприимчив и подвержен влиянию и, скорее всего, не осознавал общественной опасности своего поступка и не может нести ответственность за свои деяния.

Моревы готовились к тому, что Илью направят в НИИ им. Сербского в Москву для подтверждения диагноза. Однако парня отправили в Санкт-Петербург, в психиатрическую больницу № 6. Илья поступил туда несовершеннолетним, но пока он проходил карантин, ему исполнилось 18 лет. В отделение его подняли уже совершеннолетним.

Из Санкт-Петербурга Илья вернулся с заключением «абсолютно здоров», что повергло семью в изумление. Из петербургской клиники «абсолютно здоровый» сын отправил маме два письма обычной почтой. Несколько цитат из них (пунктуация и орфография сохранены):

«Я не помню, рассказывал тебе или нет, но у меня в голове как будто живет целая семья: дочка, отец и мама. Дочке 12 ее зовут Маша, ее мама зовут Настя, а отца Вову…»

«Вернусь к голосу, он меня позвал я начал ходить по палате и увидел на лампе веревку и был голос убей. В этот момент проснулся мой сосед по палате, я ему рассказал все он начал просить, чтобы перевели. Перевели через 2 дня… Голос был девчачий, но не детский».

«Мои галлюцинации усилились и я словил психоз… Я сидел часа полтора может 2 смотрел в стену со словами “смайлик, смайлик, я вижу смайлик”… Помимо этого мне кажется, что следят за мной, я постоянно смотрю в окно на улицу, в глазок, большое окно в туалет. Даже сейчас!!!»

Вернувшись в СИЗО, Илья отправил Насте письмо уже через сервис «Зона-Телеком». В нем есть такие строчки: «Мамочка, я так устал! Я без таблеток скорее всего не смогу жить…».

Анастасия связалась с профессором, д.м.н., д.пс.н., судебно-медицинским экспертом Василием Беловым, который сделал рецензию на заключение петербургской судебно-психиатрической экспертизы. Главное нарушение — отсутствие детских специалистов. Илья совершил деяние в возрасте 17 лет, будучи несовершеннолетним. По закону (ст. 25 ФЗ-73, приказ 206-н), при освидетельствовании несовершеннолетнего в комиссии обязательно должен быть эксперт с профилем «детская психиатрия». В комиссии Санкт-Петербурга были только взрослые специалисты.

— Илью просто «перетянули» во взрослый возраст, чтобы выдать удобное заключение, — резюмирует мать.

«Твой поезд ушел»

Когда Морев в СИЗО заикнулся о сдаче экзаменов: может быть, он сдаст как-то ЕГЭ? Ему ответили: «Твой поезд ушел. Для чего тебе ЕГЭ? Ты террорист, ты сидеть будешь».

17 сентября в суде во время очередного продления ареста у Ильи Анастасия узнала, что в отношении сына 7 августа было возбуждено новое уголовное дело — по ст.275 УК РФ «Госизмена».

— Ни я, ни адвокаты об этом не знали. Не говоря про самого Илью. Нас никто не оповещал, мы не подписывали никакие бумаги, нас никуда не вызывали, — объясняет Настя. — Я обращалась к Уполномоченному по правам детей. Мне пришел ответ, что в рамки ведомства не входят все подследственные, в том числе — несовершеннолетние.

На одном из судебных заседаний по мере пресечения обвинение представило документ, где указывалось, что задержание Ильи происходило 23 ноября в 6 утра в присутствии законного представителя Моревой Анастасии и адвоката. Это настолько не соответствовало действительности, что судья прервал заседание и дал обвинению 15 минут, чтобы «привести документы в порядок».

— Могу предположить, что органам нужна статистика, — комментирует адвокат Ильи Сергей Гриневич. — Такими уголовными делами они показывают свою статистику. Им нужны определенные статьи: 205-я, 275-я. Если раньше за это можно было отделаться штрафом, то сейчас в основном закрывают.

«А что, за это садят?»

В ту ночь, с 22 на 23 ноября, пока мать общалась с Ильей, сотрудники органов подошли к Анатолию и попросили отдать им телефон. Тот по простоте душевной отдал им свой мобильник: «мне скрывать нечего, берите». Никаких бумаг, протоколов об изъятии — ничего. Прошло три месяца, в феврале Настя стала поднимать вопрос: «Вы нам телефон отдадите? Муж с ним и двух месяцев не успел проходить, он денег стоит». Родителям Ильи не ответили, а через адвоката дали понять, что ничего не отдадут.

18 сентября этого года около 6 утра в дом Моревых ворвались представители силовых структур с воплями: «Где Анатолий?»

— Я сидела в ночнушке и пила кофе — я очень рано просыпаюсь, — рассказывает Настя. — Люди в масках побежали наверх, Толю в трусах схватили, скрутили и положили на холодный плиточный пол в кухне.

Представитель следственного комитета зачитал постановление о том, что Анатолий подлежит аресту по статье 205, пункт 2 УК РФ за комментарий экстремистского характера в сети. По версии следствия, 1 сентября 2024 года мужчина оставил комментарий, который носит призыв к осуществлению террористической деятельности. Бычков якобы написал фразу на украинском языке под видео пожара в Капотне после атаки БПЛА.

Сам Анатолий, уже находясь в СИЗО, уверял жену и адвоката, что нигде никаких комментариев не оставлял.

Анастасия хорошо помнит 1 сентября 2024 года. В тот день они должны были всей семьей встретиться с родителями Анатолия в Грузии, но Илья заболел, возникло подозрение на пневмонию. В срочном порядке Настя с детьми покинула страну, а Анатолий остался. В это злополучное 1 сентября мужчина неоднократно оставлял телефон без присмотра в общественных местах, где были туристы из разных стран. Сейчас невозможно выяснить: кто и зачем оставил этот комментарий, и главное — было ли это сделано намеренно?

После второго ареста в семье Анастасия осталась одна с 74-летней матерью на руках. Когда задержали Илью, бабушка от переживаний ослепла — кровоизлияние с отслоением сетчатки. Настя с Толей только к маю 2026 года смогли собрать деньги и прооперировать пожилой женщине один глаз. Но до сих пор она видит очень плохо, передвигается только по дому и с палочкой.

— Мама считает, что я что-то скрываю, — разводит руками Настя. — Она постоянно меня спрашивает: почему забрали Анатолия? Я отвечаю: «Говорят, что он оставил комментарий».

— А что, за это садят?

— Мам, ну вот да, сейчас за это садят.

— Ты, наверное, врешь. Он, наверное, что-то плохое сделал, украл что-то.

— Нет, только за комментарий.

Человеку ее возраста очень трудно понять, что за это можно поместить человека в СИЗО.

«Мать террориста»

— Когда забрали Толю, я первые два дня вообще не понимала, что мне делать дальше, — говорит Настя, она теперь очень много и часто плачет.

— Потом я решила: кроме меня, у них (сына и мужа. — Ред.) больше никого нет, помощи ждать неоткуда, кроме меня, им сейчас никто не поможет.

Помогать — это главное дело в жизни Анастасии. Она — доктор, и не просто доктор, а главный районный педиатр.

— Каждый день я встаю в полшестого утра, без десяти шесть выезжаю из дома, чтобы в семь утра приехать в поликлинику, ее открыть, подготовить документы, выписать деткам рецепты, сделать какую-то часть своей работы, которую не успела с предыдущего дня, — начинает рассказывать Настя о своей нелегкой работе.

— Меня тут знает каждая мышка. У меня очень тяжелый район. Здесь рядом граница с Польшей. Территория со сложным историческим прошлым. После войны туда начали переселять самые отбросы общества. И это все сохранилось по настоящее время. Там самые сложные семьи, там самое дешевое жилье, там мигранты. Если ищут людей без документов, то находят именно там. Это самая тяжелая зона, и это моя зона ответственности. Меня все дети там знают. Я им оставляю свой телефон и говорю: «Если мать уйдет в запой, ты мне вечером звони». И очень часто бывает, что ребятишки начинают часов в 10 вечера звонить: «Настя, нам страшно, мама пьяная». Сколько у меня таких ситуаций было! Я людям в погонах говорю: «У вас звездочки. Вы делаете свое дело. Вы забрали двоих мужчин из семьи. Меня тоже заберете? А вы подумали о том, на кого останутся 5 тысяч детей?»

— После ареста Ильи мне было сказано дословно: «Вы — мать террориста», — и я была готова к тому, что меня уволят в любой момент, — продолжает Настя. — И я очень благодарна своему руководству, которое ценит меня как педиатра и руководителя детской поликлиники, в которой я работаю уже достаточно длительное время. Многие друзья от нас ушли, когда задержание Ильи показали в новостях, так резонансно. Например, мы крепко дружили с одной семьей, но через неделю после случившегося с сыном, подъехала машина, постучали в окно. Я выглянула — та самая семья, и мужчина мне сказал: «Настя, ты нас прости, но вы террористы, мы не хотим с вами больше общаться, если что, ты нам не звони».

Я спокойно стараюсь это воспринимать, люди боятся, их можно понять. Из большого количества друзей с нами остались единицы. Есть люди, которые сейчас меня окружили такой заботой, которую я никогда не видела. Просто приходят, кто-то за садом ухаживает, кто-то в машине масло поменяет.

Помимо того что я доктор, я теперь мама террориста и жена террориста. Теперь я должна паковать передачи, отвозить, отстаивать очередь, сдавать передачи. Это моя новая миссия — поддерживать своих мужчин. Я понимаю, что это мой личный ад — и он, наверное, для меня только начинается.

На сегодняшний день я знаю, что не скоро увижу своих мужчин, но мне нужно как-то пройти этот путь. У меня нет другого выхода. Я спрашивала у сотрудников органов: «Что дальше? Я буду следующая?» Единственное, о чем попросила: если за мной решат прийти, скажите об этом заранее, потому что у меня мать беспомощная. Я ее хотя бы заранее определю в дом престарелых. Если за мной придут внезапно — наша бабушка умрет.

10 октября Анатолий прислал Насте письмо, где есть такие строки: «Я начинаю думать, что мне всё это снилось. О том, что у тебя самый лучший муж на свете… И розовый домик для Полины (супруги мечтали об общем ребенке, а их дом в Мушкино выкрашен в розовый цвет. — Ред.), и счастливая дружная семья в этом домике… Я ископал себя всего, изгрыз, но так и не нашел в себе ответа, как всё это стало очередной несбывшейся мечтой…»

Батя

Анатолий Бычков не родной отец Ильи и Матвея, а отчим. Но за те восемь лет, что они живут одной семьей, Анатолий успел пройти путь от папы до бати. Если Илья из-за своего мягкого темперамента и душевных особенностей всегда больше тянулся к маме, то Матвей души не чаял в Анатолии. Они вместе ходили на рыбалку, в походы, копались в технике. И высшей наградой в этом союзе отца и сына стало слово «батя», именно так Матвей называл Анатолия.

— Наверное, это уже конечный этап восприятия Анатолия как отца. Когда ребенок прибегает и говорит: «Мам, а где батя?» И это действительно дорогого стоит, — рассуждает Настя. — Он их учил, он их растил, он был с ними, когда они болели. Биологический отец детей никогда не участвовал в их воспитании, мы вообще не общаемся. А Толя — настоящий отец моих сыновей, поэтому только «батя».

— Толя не просто мой муж — он мои руки и ноги, — продолжает Настя. — Он, можно сказать, часть нашей детской поликлиники. Когда мы столкнулись с ковидом, нам часто не хватало рук, не хватало скорых — сыпалось такое количество вызовов, и Толя был тем человеком, с которым мы на его машине обслуживали вызовы. Случалось, что мы заканчивали работу в полпервого ночи, и Толя сам развозил врачей по домам. Он покупал для наших скорых масло, привозил, просто ставил на стол и, не ожидая благодарностей, уходил. У меня есть многодетная семья, в которой шестеро детей. И пока я осматривала их, он мог поехать в магазин, купить памперсы, фрукты деткам.

Анатолий не понаслышке знает, что такое военные дейтвия. В 11 лет, во время абхазско-грузинской войны, он подорвался на мине. Анастасии муж рассказывал, что он очень отчетливо помнит, как долетел до пятого этажа — такой был взрыв. Помнит, как его везли в Сухум в военный госпиталь. И о том, как абхазцы сдавали для него кровь. Последствия обернулись для юного Толи посттравматической ампутацией — на правой ноге у него нет пальцев, а по всему телу минно-осколочные ранения и вдобавок нейросенсорная тугоухость, правое ухо не слышит.

— В нашей семье политика особо не обсуждалась, но если все же речь заходила про СВО, то Толя всегда говорил о том, что это плохо, прежде всего, для детей, — отмечает Анастасия. — Он всегда говорил, что для любого ребенка пережить *** — очень тяжело.

У Толи был кот, замечательный, красивый. Через сутки после того, как Анатолия забрали на глазах питомца, Котэ перестал есть, его охватила витальная тоска. Он держался 15 дней. В начале октября Котэ ушел из дома. Мы с Настей (я как раз в это время был у Моревых) нашли его обессиленного в яблоневом саду. Большой, серый, пушистый среди ярко красных яблок. Кот изо всех своих оставшихся кошачьих сил пытался дать понять, что рад нам — заурчал. Мы отнесли его в дом, дали болеутоляющее и поставили витаминный укол. На следующий день Котэ не стало.

— 22 ноября забрали Илью, 31 июля уехал из России Матвей, 18 сентября забрали Толю, 4 октября умер кот, мама ослепла, — считает Настя свои потери. — Я осталась одна.