Спустя год после того, как США ввели санкции против «Роснефти» и «Лукойла», последний продолжает продавать свои зарубежные активы. Санкции американские — и покупатели, которые, видимо, за треть цены получат большой кусок любовно выстроенной российской компании, тоже американские, а президенту США так и вовсе почти родные. Впрочем, американский нефтегазовый бизнес в последнее время как-то вообще полюбил сотрудничать с российским: недавно выяснилось, что «Новатэк», связанный с Геннадием Тимченко, якобы «тайно финансирует» компанию Polar LNG на Аляске. Но это отдельная история.

А пока аналитик нефтегазового рынка, основатель и глава Группы компаний TechInput, переводчик и писатель Борис АРОНШТЕЙН объясняет нам всё про сделку с зарубежными активами ЛУКойла: кто продает, кто покупает, кто снимает сливки, а кто просто помалкивает.

— Под санкции в прошлом году попал не только «Лукойл», это касается и «Роснефти». Ее зарубежные активы тоже когда-то придется продавать?

— Про «Роснефть» особенно никто ничего не говорит, она успешно продолжает перерабатывать нефть на крупнейшем комплексе Nayara в Индии, где владеет контрольным пакетом, по давальческой схеме: сами продают себе нефть по совсем не коммерческим ценам, сами ее перерабатывают, потом сами продают в Россию нефтепродукты, включая пресловутый дизель, по ценам уже вполне коммерческим. «Роснефть» как-то вообще исчезла с радаров, как и «Сургутнефтегаз», про них мало что говорят. И у меня ощущение, что обе они — как бы пример такого закона молчания в отношении крупных государственных и псевдогосударственных компаний, держащих, скажем мягко, чужие активы. О компаниях Дональда Трампа тоже не очень много говорят.

— О них все-таки говорят, когда президент США устраивает что-то вроде пирамиды с криптовалютой, чтобы «нагреть» своих же сограждан.

— Когда он «нагревает» большое число людей, может быть, и говорят, но я вас уверяю, что мы не знаем и о сотой доле его махинаций и его кошельков. То же самое можно сказать и про Стива Уиткоффа, и про Джареда Кушнера, и про Иванку Трамп. Кошельки у Трампа раскиданы по всему свету.

— А что известно об активах «Лукойла», которые идут на продажу?

— На «Лукойл» сильно зарился господин Сечин, но у него не получилось отъять эту компанию, как он отъял в свое время и ЮКОС, и «Башнефть».

— И еще много чего. Например, Петербургскую топливную компанию.

— Много активов он отъял — и больших, и средних, и маленьких, в том числе и с партнером Эдуардом Худайнатовым, недолгое время бывшим президентом «Роснефти». Как мы знаем, у никому не известной компании «Байкалфинансгруп», зачатой в тверской рюмочной «Лондон», однажды откуда ни возьмись появилось на счету некоторое количество миллиардов долларов, она купила ЮКОС, а «Роснефть» из маленькой сахалинской компании стала превращаться в мирового нефтегазового гиганта.

Худайнатов тогда был назначен президентом «Роснефти», потому что Сечин в то время был вице-премьером по ТЭК. Потом у них образовался любопытный альянс: Худайнатов возглавил очень интересную «Независимую нефтегазовую компанию», Сечин — «Роснефть», и дальше там, где «Роснефти» было по каким-то причинам — юридическим, политическим или другим — не с руки покупать активы, это делал Худайнатов. Потом они передавали активы друг другу на баланс, продавали.

— Последние годы я не раз думала о том, почему «Лукойл» еще жив, почему он до сих пор не у «Роснефти».

— После начала *** [спецоперации] он все-таки потерял часть независимости, у него поменялся совет директоров, ушли действительно независимые директоры. А после того как его международные активы попали под санкции, он превратился в квазигосударственную компанию.

— Тут, казалось бы, его зарубежные активы и должны оказаться у «Роснефти». Но вдруг их почему-то покупают американцы.

— Да, мы пришли к такой удивительной ситуации: глава государства, который формально не имеет к частной компании никакого отношения, 5 сентября вдруг предлагает Стиву Уиткоффу и Джареду Кушнеру рассмотреть вопрос о покупке активов «Лукойла». Сама по себе эта сюрреалистичная картина говорит о многом.

— До 5 сентября этого года еще много чего происходило. «Лукойл» пытался заключить сделку с компанией Gunvor.

— Да, действительно, когда по настоянию Соединенных Штатов эти активы были выставлены на продажу, первым покупателем выступал Gunvor. Но этот вариант отпал сразу якобы из-за того, что слишком очевидна была его связь с Геннадием Тимченко, а значит, и с Путиным. Потом была еще компания Chevron, и если бы она купила все международные активы «Лукойла», то баланс среди ведущих нефтяных компаний в мире сильно бы нарушился, а в США все-таки действует антимонопольное законодательство.

— Почему насчет причин несостоявшейся сделки с Gunvor вы сказали «якобы»?

Последним, кого вышибли из сделки, был уже американский инвестиционный фонд The Carlyle Group, это январь 2026 года.

Carlyle — один из крупнейших, если не самый крупный инвестиционный фонд в США, он же и пенсионный. Он имел возможность самостоятельно купить все активы «Лукойла», ему не нужно было привлекать какое-то стороннее финансирование. Насколько я знаю, к нему подкатывали некие люди в США, предлагали помощь по части финансирования, но им ответили, что, мол, спасибо, мы сами, мы даем хорошую цену. Ну вот они и вылетели.

— Почему эти попытки со стороны Carlyle так долго длились? В январе Carlyle объявил, что готов купить активы, к лету сделка так и не состоялась, а срок соглашения истек, но еще какие-то разговоры продолжались до октября. Carlyle питал какие-то надежды и готов был биться?

— Во-первых, Carlyle сопротивлялся довольно долго. Во-вторых, пока он сопротивлялся, истек срок разрешения Минфина США. А потом, видимо, начались какие-то подковерные переговоры насчет того, кто и как купит. И вот 5 сентября эти переговоры фактически вышли на поверхность, когда Путин предложил Уиткоффу и Кушнеру рассмотреть сделку. Вы знаете, если Путин говорит, что можно ее рассмотреть, это значит, что он готов компанию продать.

— А что владельцы «Лукойла» говорили по поводу того, что Путин готов продать компанию? Они вообще как-то высказывались?

— У меня много знакомых в «Лукойле», много лет я участвовал вместе с аудиторской компанией Miller and Lents в его аудитах. Так вот мои знакомые в «Лукойле» говорят об атмосфере страха. Люди, которые были достаточно близки к Вагиту Алекперову, говорят, что он предпочел просто уйти в сторону, не желая каких-либо неприятностей. Он, по сути дела, сдал управление компанией и превратился в обычного акционера.

— Тогда кто получит те самые 20 миллиардов долларов, за которые предполагается продать активы? Формальные владельцы или какие-то еще?

— «Лукойл» — бывшая публичная компания, она торговалась на Лондонской бирже. Я не знаю, сколько процентов у Алекперова, но есть еще один совладелец — Леонид Федун. Небольшими пакетами владели крупные менеджеры. Остальное — это инвесторы, российские и иностранные институциональные и физические лица. Предполагалось все полученные деньги отправить на эскроу-счет до момента снятия санкций. Когда новые владельцы вступили бы в права окончательно, деньги бы освободились. Это не первая и не последняя публичная компания, которая продается, и механизм распределения денег известен.

— Это вы описываете юридический механизм. А я спрашивала про фактический. Компания формально частная, но будущим покупателям ее предлагает Путин. Кто получит деньги?

— Есть формальная сторона и неформальная. В России это всё настолько несущественно, формальная сторона настолько сливается с неформальной, что разделить их практически не удастся. И это совершенно не имеет значения.

— По-другому спрошу: на ремонт пострадавших НПЗ «Лукойла» полученные деньги могут пойти? Или просвистят перед носом у владельцев?

— Это будут решать те, кто получит деньги.

— В российский бюджет эти 20 миллиардов могут пойти?

— Думаю, что эти деньги в российский бюджет не попадут, потому что компания формально частная. Это как раз та мутная вода, в которой делят собственность в период *** [спецоперации]. Что-то будет выделено посредникам, среди них есть бизнесы, связанные с Уиткоффом, Кушнером и Иванкой Трамп.

Переговоры ведь продолжаются, срок сделки опять продлили, на этот раз до апреля. До 22 октября ее провести не успели, менялся состав покупателей. Изначально был такой треугольник: Тодд Боэли, Xtellus Partners и Alied Investment Partners. Совладелец футбольного клуба и два фонда. Они получили высочайшее разрешение на то, чтобы начать формировать консорциум. Несколько раз они его переформировывали, и последняя конфигурация у них такая: один из покупателей — американская государственная компания DFC получает 15%.

— Причем, как вы уже говорили, бесплатно.

— Более того, она будет иметь больше директоров в совете, чем другие, хотя у нее только 15%, и это уже вызывает массу вопросов. И плюс к ней — инвесторы из Катара и ОАЭ. Причем теперь имена их не указываются.

— Вроде бы вы говорили о братьях-сирийцах.

— Да, раньше речь шла о двух братьях-миллиардерах сирийского происхождения, потом выяснилось, что у них совместный бизнес с Иванкой Трамп — элитное жилье на два миллиарда долларов в Албании. Поэтому решили вообще никаких персоналий не указывать.

— Разве это законно?

— Сделка же еще не завершена, идут переговоры. Знаете, в том, что переговоры идут между частными компаниями и частными лицами, нет ничего особенного.

И меня удивляет, что всё это не стало предметом обсуждения, это приняли, и всё.

— Госкомпания не может быть одним из собственников частного предприятия?

— В Соединенных Штатах все-таки не государственный капитализм, это стопроцентно рыночная экономика, и я думаю, что там такого быть не может. Но, как вы видите, при Трампе все возможно.

— Хоть кто-нибудь в США высказывался о том, что с этой сделкой что-то не так?

— Я как раз об этом и говорю. За последние две-три недели в Америке вообще поменялась энергетическая стратегия. США превратились в страну-посредника. Например, недавняя история с трубопроводами: они навязывают европейцам покупку российского газа. Вот просто навязывают. Раньше они конкурировали с российским газом, причем довольно успешно, потому что Россия сама закрыла европейцам вентиль. А теперь они хотят и конкурировать, и одновременно еще снимать сливки с посредничества. То есть они хотят покупать у России газ и продавать его европейцам. И европейцам они объясняют: это же уже не российский газ, вы будете покупать американский, чего кочевряжитесь?

— Когда ЕС покупает российский сжиженный газ, Трамп упрекает европейцев, что они, дескать, позволяют России наживаться вопреки санкциям. А когда этот же газ продают США…

— Сначала Трамп обвинил Украину в кризисе с дизельным топливом. Теперь он обвиняет европейцев, что они финансируют Россию И теперь [госсекретарь] Марко Рубио заявляет: как же так, европейцы до сих пор финансируют Россию, покупая у нее газ. Это абсолютная демагогия. Европейцы снизили потребность в российском газе до 17% своего общего объема, а с 1 января вообще должны перестать покупать его из-за 21-го пакета санкций. Рубио это знает, но публично врет.

— Вокруг чего весь этот сыр-бор? Что это за активы такие, чем они так хороши? Что входит в продающийся массив?

— Это четыре типа активов: добывающие, перерабатывающие, транспортные и розничные. Для компании Miller and Lents «Лукойл» был одним из самых старых и самых крупных клиентов. Каждый год мы проводили аудит «Лукойла», и отчет публиковался, потому что это публичная компания, ее акции торговались на Лондонской бирже, куда, в частности, Miller and Lents посылал отчет о запасах.

— Запасы — это какая составляющая в стоимости активов нефтяной компании? Какую часть продающегося массива составляют именно запасы?

— Запасы — это 95% капитализации компании. А если это не вертикально интегрированная, а чисто добывающая компания, то и вовсе под 100%.

Я читал лекции на эту тему в Московском университете, потом в Высшей школе экономики, потом в Российской экономической школе, в двух университетах на Западе и могу это объяснить. Существуют понятия «запасы» и «ресурсы». Запасы — это то, что может быть поставлено на рынок, продано и за что могут быть получены деньги с какой-то прибылью. Ресурсы — это некоторые физические объемы нефти и газа, которые не могут быть рентабельно добыты и проданы. Рентабельность — основной принцип разделения всех объемов нефти и газа, содержащихся в недрах, на запасы и ресурсы. Для инвесторов, для банков, для бирж только положительный поток наличных средств от разработки — окончательное доказательство того, есть у компании запасы или нет.

— То есть и НПЗ, и транспортные возможности…

— Это всё копейки. Самое главное — запасы. Если есть еще и транспортная составляющая, и перерабатывающая, то возрастает стоимость запасов, потому что меньше рисков, что они останутся неизвлеченными, непереработанными и так далее. Но сами по себе запасы — это 95% капитализации нефтегазовой компании.

У «Лукойла» в составе зарубежных активов три перерабатывающих завода: в Болгарии, Румынии и Нидерландах. Средняя стоимость каждого — миллиард долларов. То есть всего три миллиарда.

— Они же не одному «Лукойлу» принадлежат, среди собственников есть французские компании, итальянские…

— Это во-первых. Во-вторых, у «Лукойла» в разных случаях разный статус. Например, месторождение «Западная Курна — 2» в Ираке — там «Лукойл» не владелец, а лишь компания-оператор. В каждом случае две стороны, продавец и покупатель, решают, можно ли конкретные запасы учесть в балансе компании.

Когда-то компания Chevron хотела поучаствовать в проектах «Роснефти». Мне позвонили, чтобы проконсультироваться, стоит ли это делать с точки зрения возможности постановки запасов на корпоративный баланс компании, это увеличило бы ее биржевую капитализацию. Я сказал тогда, что запасы могут быть достаточно большими, но проблема в том, что в России запасы принадлежат государству, они не могут быть поставлены на баланс компании, особенно западной.

— Как это? Когда компания получает лицензию на месторождение, она не ставит на баланс эти запасы?

— С 2008 года западные компании практически не могут получить в России лицензии на то, что называется стратегическими запасами, то есть запасами 50 миллионов тонн нефтяного эквивалента.

— Это в России. Но мы же говорим о зарубежных активах «Лукойла»?

— В большинстве стран лицензия — предмет имущественного права, то есть ее можно продать, заложить, обменять. В Норвегии и в Великобритании, например, лицензии принадлежат государству, оно их продает на аукционе, дальше отнять их можно только по суду, они становятся собственностью компании, и все запасы, атрибутированные к этой лицензии, влияют на ее капитализацию. Но в некоторых случаях компания не покупает лицензию, а становится оператором, и так происходит в Ираке. В «Западной Курне — 2» у «Лукойла» есть долгосрочный контракт, и эти запасы можно учесть в сделке, потому что компания может разрабатывать их долгие годы и получать прибыль, которая учитывается в общем потоке наличности.

В свое время менеджмент компании ЮКОС был очень удивлен, когда мы им подсчитали запасы только на период действия лицензии. Они никак не могли понять почему. Мы им объясняли, что существуют риски, что Россия — такая страна, где лицензия не продлевается автоматически и было много случаев, когда чиновники из Роснедр лицензии не продлевали.

— И мы знаем, что произошло с ЮКОСом, его запасами и лицензиями.

— Вот именно. То есть запасы — это не только экономическая, но еще и юридическая категория.

Запасы тоже бывают разные. Есть три категории: доказанные, вероятные и возможные. У каждой своя вероятность рентабельности извлечения. У доказанных запасов вероятность того, что они будут рентабельны, разработаны и проданы, 90% и выше.

Вторая категория — это запасы с вероятностью рентабельной разработки от 5 до 50%, третья категория запасов — с вероятностью рентабельной разработки от 10 до 50%. Поэтому банки и биржи в качестве залоговой стоимости при выдаче займа или размещении ценных бумаг компаний принимают только категорию доказанных запасов. Когда аудиторы подсчитывают величину каждой из категорий запасов, они дают рекомендации: что надо сделать, чтобы перевести запасы из более низкой в более высокую категорию. И это происходит каждый год, аудит не делается раз и навсегда. Это сложный процесс, который называется портфелем запасов компании. Аудитор может сказать: сейчас у вас не хватит потока наличных средств, чтобы покрыть все расходы на перевод запасов в более высокую категорию, ищите методы снижения стоимости или ждите, когда вырастут цены на нефть. И так, повторю, каждый год.

— А кто оценивал всё это у «Лукойла» в течение последних четырех лет, если всё засекречено?

— Никто.

Последний отчет был опубликован в феврале 2022 года. В нем я не видел деления на иностранные и российские запасы. Но только доказанные запасы у «Лукойла» в этом отчете оценивались почти в 24 миллиарда долларов. Это было тогда, а сейчас с учетом инфляции это, наверное, уже около 30 миллиардов. Но вы скажете: продаются ведь не все активы, а только активы за пределами России.

— Скажу.

— И это правда. Но я вам назвал стоимость только доказанных, две другие категории тоже считают, просто с большим дисконтом. Всё вместе получается больше 30 миллиардов.

— Вы говорили, что после снятия санкций, когда активы окажутся в руках неподсанкционных владельцев, их стоимость может вырасти до 60 миллиардов долларов. Сейчас вы говорите, что запасы — это 95% капитализации. Как тогда получатся 60 миллиардов, если все запасы, включая российские, это 30 миллиардов?

— Во-первых, оценка проводилась в 2021 году. Средняя цена на нефть тогда была 66 долларов за баррель. Запасы как экономическая категория зависят от цены на нефть. А сколько сейчас стоит баррель нефти? Более 115 долларов. Поэтому аудит и проводят каждый год и берут среднегодовую цену.

— То есть война в Иране, устроенная Трампом, подняла стоимость активов, которые покупают сейчас связанные с Трампом люди?

— Да, добывающие активы «Лукойла» подскочили в цене почти вдвое, так что моя оценка сохраняется. Если вы почитаете статьи, которые выходят в США на эту тему, то увидите, что все эти подробности там обходятся очень тщательно. Потому что это сделка инсайдерская.

— Что это значит?

— Люди, которые проворачивают эту сделку, прекрасно понимают, сколько будет стоить этот актив после снятия санкций. Они владеют государственной информацией, которой нет у подавляющего большинства людей, это и есть признак инсайдерской сделки.

Недавно The Atlantic опубликовал статью об объемах фьючерсных сделок с нефтью буквально за часы перед тем, как Трамп объявил очередную бомбардировку Ирана, потом отменил, потом опять объявил. На каждой такой сделке зарабатывали по миллиарду или полтора, в общей сложности получилось пять-шесть миллиардов. Просто потому, что люди знали, что объявит Трамп через несколько часов. Журнал приводит целый список таких сделок в марте и апреле, и это не может быть случайностью.

Кроме того, вы же видели, как рынок падал и подскакивал, когда Трамп вводил тарифы каким-то странам, потом отменял, потом опять вводил. Каждый раз рынок лихорадило, каждый раз кто-то снимал на этом пенку. И сделка с активами «Лукойла» — классический пример инсайдерской сделки.

— Санкции американские; когда надо их нарушить, одобрение на сделку дает американский Минфин. Получается, изначально условия такие, что покупателем активов может быть только американская компания? Если, скажем, условные англичане или итальянцы предложат «Лукойлу» лучшую цену, Минфин США просто заблокирует продажу?

— Конечно. И уже понятно, кто будет покупателем. Персоналии могут быть другие, но это будут Ближний Восток и США.

— Известен список стран, в которых у «Лукойла» есть активы, но не везде же они продаются? Почему, например, это не распространяется на Казахстан?

— Месторождения «Карачаганак» и «Тенгиз» исключены, потому что там среди собственников и американские компании — Chevron и Exxon. Получается, что в случае продажи их кусок может потерять в цене. Там оставляют дружественный «Лукойл», с которым они уже сработались. Казахстанская сторона просила американскую не включать эти активы.

— Из ближайших соседей России есть еще Азербайджан, Узбекистан…

— Эти активы включены. Но узбекских добывающих активов практически нет, там маленькие месторождения. А в Азербайджане — да, на Каспийском море.

— Египет, ОАЭ, Камерун, Нигерия, Гана, Конго, Мексика и Ирак. В Ираке, как вы сказали, «Лукойл» только оператор. В других странах он собственник месторождений или тоже есть какие-то сложности?

— Это надо смотреть по каждой стане отдельно.

— А это важно для сделки? Может, где-то лицензию заберут, соглашение не продлят?

— Это не так важно, как принципиальная стоимость всех активов. Наличие американской стороны позволит решить все вопросы. Это и есть в таком сублимированном виде посредническая миссия Соединенных Штатов в энергетической сфере. То есть они будут решать все вопросы с этими странами. Поэтому, я думаю, сделку и продлили, причем не до Нового года, а сразу до апреля. Это говорит о серьезности намерений, иначе бы не продлевали. Думаю, сделка состоится.

— Почему понадобилось ее продлевать? Если всё так просто, все вопросы решим, почему не обстряпать по-быстрому?

— Активы находятся в разных юрисдикциях. Надо определить, где какая доля у «Лукойла». Например, в Ираке, в «Западной Курне — 2», это 75%, а в Нигерии — 18%. Чтобы подсчитать запасы, нужно сначала определить реальную долю, а это непросто. Думаю, будут приглашать аудитора. Скорее всего, это будет Miller and Lents, потому что там знают «Лукойл» несоизмеримо лучше, чем в любой другой компании.

— В разных странах у «Лукойла» есть европейские партнеры — французские, итальянские, нидерландские. Это создаст сложности?

— Если у партнеров окажется контрольный пакет, то, может быть, и не удастся включить эти запасы. То есть вы видите, что задача не такая простая.

— Она настолько непростая потому, что с 2021 года не было аудита?

— Совершенно верно, это тоже причина. Поэтому дисконт может быть приличный.

Поэтому повторю: это чисто инсайдерская сделка. В рыночной экономике такую сделку даже трудно себе представить.

— До января 2025 года, до второго пришествия Трампа, такая сделка в США была возможна?

— Последняя подобная сделка, о которой я знаю, была 30 лет назад, покупали компанию Marathon Oil, и 20 лет назад, когда Exxon купил компанию XTO Energy, Inc. за 41 миллиард долларов. Но такого уровня комплексную сделку, как нынешняя, в нефтегазовой отрасли я вообще не помню в обозримый период.

— Что вы называете таким уровнем? Масштаб или степень наглости?

— Чисто финансовый масштаб, но, конечно, в сочетании со степенью наглости. Это очень и очень сложная сделка, ее очень трудно осуществить. Для этого надо обладать огромным объемом информации.

— Мог ли «Лукойл» избежать потери этих активов? Теряет-то он очень много.

— Он несет очень большие потери. Он был связан контрактными обязательствами по многим проектам, а нефть эта не продавалась, колоссальные потери он нес каждый день. Формально он мог этого избежать, это все-таки продажа, а не конфискация, мог и не соглашаться. Но потери каждый день были, повторю, колоссальные.

— Если бы не спецоперация и санкции, Алекперову пришло бы в голову продавать эти активы?

— Конечно, нет.

— Какую часть компании он теряет?

— Примерно 50% от общего объема операций «Лукойла» приходилось на зарубежные активы. Это именно объем операций, сколько они потеряют в деньгах — неизвестно. Но я точно знаю, что у Алекперова была своя мечта. Скажем, Михаил Ходорковский* в свое время ставил на то, что продаст 25% ЮКОСа компании Exxon, и тогда до ЮКОСа не смогут дотянуться длинные руки государства. Алекперов пошел другим путем. Он единственный из российских магнатов в нефтяной отрасли, кто методично покупал и развивал бизнес за границей. Он хотел сделать российскую компанию аналогичной таким, как British Petroleum, или Exxon, или Chevron. И в общем-то он этого добился.

История «Лукойла» очень трагична. Так же трагична, как история ЮКОСа, хоть и по разным причинам. Ведь Алекперов, в отличие от Ходорковского, всегда был очень лоялен власти. И то, что теперь делают с «Лукойлом», как раз пример того, что никакая лояльность в таких государствах, как Россия, не спасает. Очень неплохо было бы сопоставить судьбу ЮКОСа 2000-х годов с судьбой «Лукойла» после 2022-го.

— Вы уже сказали, что в компании хранят молчание. Но вы, может быть, знаете, как реагировал на всё это сам Алекперов?

— Абсолютное молчание. Абсолютное. Ни слова. Как будто и он, и Федун, и их топ-менеджеры дали обет молчания.

— Вы понимаете, почему такие люди, как Алекперов, всё это молча терпят?

— А как вы себе представляете другой вариант? Что они могут сделать? Считайте, что это оказалось для «Лукойла» единственным выходом. А что сделали с Аркадием Воложем, с «Яндексом»? Его же тоже раздели.

— Но теперь капитализация Nebius Group, бывшей нидерландской Yandex, в несколько раз больше, чем российского «Яндекса».

— Это бизнес, который можно развивать на Западе. А назовете еще кого-нибудь? Ну, Павел Дуров. Но это тоже IT. Михаил Фридман и Герман Хан пытались возродить компанию LetterOne, стали скупать нефтеносные участки в Северном море, но дело не пошло. Кроме Дурова и Воложа, не могу припомнить случаев, когда компанию отняли в России, а она возродилась на Западе.

* Минюстом РФ внесены в реестр «иноагентов».