При этом степень государственного контроля в КНДР сильно превосходила советскую. Сталинские хозяйственные порядки на фоне кимирсеновских выглядели торжеством рыночной экономики. В СССР карточки подавались как «временные трудности», и жить, по замыслу, должно было становиться лучше и веселее. В Северной Корее по карточкам распределялось всё: ботинки, часы, телевизоры, постельное белье. Частную продажу риса, кукурузы и ячменя запретили еще в 1957 году. Приусадебный участок десять на десять метров оставили только колхозникам — немного капусты и перца.

Единственное послабление — маленькие городские базары, которые Ким Ир Сен назвал «неизбежными на текущем историческом этапе». Эти базары, как выяснилось десятилетия спустя, стали той самой щелью, через которую в экономику просочилась другая жизнь. В 1990-е, когда рухнула планово-распределительная система, державшаяся на советских субсидиях, и страна столкнулась с голодом, унесшим, по разным оценкам, чуть ли не полмиллиона жизней, именно базары превратились в «точки роста экономики». Нет, официально рыночную экономику в КНДР не разрешали. Просто чиновники на местах стали закрывать глаза на уличную торговлю, домашние мастерские и частную инфраструктуру. Разумеется, небесплатно.

Стабильно и еще стабильнее

По оценке Банка Кореи, в 2024 году ВВП КНДР вырос на 3,1% — максимальный показатель с 2016 года. Пхеньянская пропаганда подает это как триумф «опоры на собственные силы». На деле — это восстановление после провала: в 2020–2021 годах экономика падала на 4–5% в год из-за пандемийных локдаунов и закрытия границ. Нынешние 3,1% роста — эффект низкой базы.

ВВП КНДР «на душу населения» составляет от $1200 до $1800 в год, в 25–30 раз меньше южнокорейского.

Почти весь прирост обеспечен тремя факторами: возвращением китайской торговли, теневым экспортом сырья и разогревом военного производства. Никаких структурных реформ за этим не стоит. Отраслевая структура северокорейской экономики архаична и несет на себе отпечаток многолетней изоляции и милитаризации. По оценкам Банка Кореи за 2023 год, сельское хозяйство и рыболовство составляют около 22% ВВП, промышленность (включая горнодобычу и энергетику) — около 29%, «сектор услуг» (в значительной степени государственные и военные услуги) — порядка 49%. Но эти пропорции обманчивы: большая часть «услуг» — это не рыночный сектор, а государственное распределение, военная логистика и административный аппарат.

КНДР обладает значительными запасами угля, железной руды, магнезита, цинка, вольфрама и редкоземельных металлов. До введения санкций в 2016–2017 годах экспорт угля и минералов приносил стране до 30% внешнеторговой выручки. Сейчас легальные поставки практически прекращены, но, по данным спутникового мониторинга, на крупнейших шахтах сохраняется активность, а китайские таможенные данные периодически фиксируют всплески «серого» импорта угля неизвестного происхождения. Тяжелая индустрия (сталь, цемент, химия) сосредоточена на нескольких крупных комбинатах в районе Хамхына и Чхонджина. Загрузка мощностей, по спутниковым данным, колеблется от 20 до 40%. Легкая промышленность — текстиль, обувь, пищепереработка — в основном работает на армейские нужды. Плюс — экспорт рабочей силы (северокорейские рабочие трудятся на фабриках в Китае и России).

Сельское хозяйство КНДР — это борьба с природой, инфраструктурным коллапсом и собственной неэффективностью. Отрасль занимает около 22% ВВП и кормит, с переменным успехом, 26-миллионную страну. Главные культуры — рис, кукуруза и картофель. По последним доступным экспертным оценкам, сбор зерновых в 2024–2025 годах составил около 4,5–4,8 млн тонн в рисовом эквиваленте — это несколько выше, чем в начале 2020-х, но всё еще на 10–15% ниже уровня, необходимого для полного продовольственного самообеспечения. По оценкам ООН, значительная часть населения — до 40% — испытывает нехватку продовольствия, хотя последние подтвержденные данные относятся к началу 2020-х годов.

Проблема не только в климате, хотя он суров: значительная часть пахотных земель расположена в горной местности, а зимы холодные и засушливые. Главная беда — инфраструктурная деградация. Ирригационные системы, построенные с помощью СССР, изношены и не ремонтируются. Химические удобрения в дефиците: собственное производство покрывает лишь часть потребностей, а импорт ограничен санкциями и нехваткой валюты.

Усугубляет проблему и коллективная система хозяйствования. Формально земля принадлежит кооперативам, которые обязаны сдавать государству значительную часть урожая по фиксированным ценам. У крестьян нет стимулов повышать производительность: всё, что выращено сверх нормы, изымается или продается на рынке через посредников. В конце 1990-х — начале 2000-х власти разрешили «бригадный подряд» — форму семейной аренды, при которой часть урожая остается крестьянам, — но эта реформа так и не стала системной.

При этом северокорейские крестьяне, по отзывам немногочисленных иностранных наблюдателей, работают усердно и знают свое дело. Проблема в системе: как только появляется возможность работать на себя — как в случае с приусадебными участками или «бригадным подрядом», — урожайность заметно растет. Но любое расширение частной инициативы воспринимается режимом как угроза, поэтому реформы носят половинчатый характер: то разрешают, то отменяют, то снова разрешают, но с ограничениями.

Базары вместо «рынка»

Невозможно понять экономику КНДР без феномена «чанмадан» — стихийно развившихся в середине 1990-х годов «рынков», а точнее, «базаров», которые сегодня фактически являются главным механизмом распределения потребительских товаров. Те самые «разросшиеся» городские рынки, которые не рискнул в свое время запретить ни сам Ким Ир Сен, ни его наследники, в последние 30 лет стали важнейшим элементом экономики КНДР. Государство пыталось их ограничить, но полностью закрыть не решалось: без них система распределения просто не справлялась.

По оценкам южнокорейских исследовательских институтов,

Именно рынки стали одним из главных каналов проникновения не только товаров, но и информации. Через них циркулируют слухи, новости, иностранная валюта и даже контрабандные носители с южнокорейскими сериалами. Фактически «чанмаданы» — одно из немногих пространств, где северокорейское общество соприкасается с внешним миром без посредничества государства.

При этом торговцы платят местным чиновникам и силовикам за «крышу», и эти платежи встроены в структуру цен. Сложилась система «восходящих денежных потоков»: от рыночных торговцев — к низовым чиновникам и дальше «по вертикали». Взяточничество стало не просто нормой, а экономическим механизмом, который связывает теневой сектор с государственным аппаратом.

При этом «чанмаданы» не разрушают северокорейскую систему, а стабилизируют ее. Они создают клапан, через который стравливается социальное напряжение. Люди, которые не могут выжить на государственном пайке, уходят в торговлю. Чиновники, которые не могут прожить на официальную зарплату, получают долю с рыночных потоков. В результате все ключевые игроки заинтересованы в сохранении существующего положения вещей: рынок существует, но не легализован; власть терпит рынок, но не признает его. Это не экономика развития, а экономика выживания, в которой каждый слой общества нашел свою нишу.

Приоритет номер один

Корейская народная армия — это не просто вооруженные силы, а крупнейший экономический субъект страны. По разным оценкам, численность армии составляет около 1,3 млн человек, что делает ее одной из крупнейших в мире по численности. Но важнее не численность, а функции: армия в КНДР — это одновременно строительная корпорация, аграрный производитель, промышленный оператор и главный распределительный механизм.

Началось это еще при Ким Ир Сене, который в 1960-е годы поставил армию в привилегированное положение, используя ее как опору режима. При Ким Чен Ире роль армии достигла пика: политика «сонгун» (армия превыше всего) фактически сделала военных главным политическим и экономическим институтом страны. При Ким Чен Ыне баланс несколько сместился в сторону партийных структур, но армия остается ключевым игроком.

Экономические функции армии многогранны. Первое — строительство. Военные строительные части возводят жилье, дороги, мосты, гидроэлектростанции, заводы. Значительная часть инфраструктурных проектов, о которых рапортует пропаганда, выполнена именно армейскими подразделениями.

Второе — сельское хозяйство. Военные части выращивают продовольствие для собственного снабжения, а в периоды кризисов участвуют в уборочных кампаниях. Армейские хозяйства имеют доступ к лучшим землям, технике и удобрениям, что делает их более продуктивными, чем гражданские кооперативы. Часть произведенного продовольствия поступает на рынки, пополняя неформальный оборот.

Третье — промышленность. Многие предприятия, особенно в тяжелой индустрии, работают под управлением военных или в тесной связке с ними. Заводы двойного назначения производят как гражданскую, так и военную продукцию: тракторы и танки, удобрения и взрывчатку, кабели и средства связи. Это искажает отраслевую статистику и создает иллюзию экономической активности, которая на самом деле не является рыночной.

Четвертое — торговля и логистика. Армейские структуры контролируют часть портов, железных дорог и приграничных переходов. Это дает им доступ к теневой торговле с Китаем и другими партнерами. По данным экспертов ООН, военные подразделения участвуют в нелегальных поставках угля, морепродуктов и других санкционных товаров. Фактически армия — один из главных бенефициаров обходных схем.

Наконец, пятое — кибероперации. По оценкам Chainalysis, в 2025 году северокорейские хакеры похитили более 1 млрд долларов в криптоактивах. За 2021–2025 годы — более 5 млрд. Это сопоставимо с экспортом страны за несколько лет. Фактически киберкражи стали вторым по значимости источником валюты для КНДР после торговли. Понятно, что киберпреступления, приносящие более миллиарда долларов в год, — это не криминальный промысел одиночек, а государственная программа. Это, возможно, единственная отрасль северокорейской экономики, конкурентоспособная на мировом уровне.

Так что

Она потребляет колоссальную долю национального продукта, но при этом не производит ничего, что могло бы быть использовано для развития гражданской экономики. Военное строительство КНДР не создает добавленной стоимости, а лишь перераспределяет существующие ресурсы.

По оценкам Стокгольмского института исследования проблем мира (SIPRI), военные расходы КНДР составляют от 20 до 25% ВВП — одна из самых высоких долей в мире. В абсолютном выражении это по паритету покупательной способности примерно $6–8 млрд в год. Для сравнения: военный бюджет Южной Кореи — около $45 млрд, то есть в шесть-семь раз больше. Но для северокорейской экономики, чей ВВП составляет $32–35 млрд, доля колоссальна.

Эти средства идут не только на содержание одной из крупнейших в мире по численности армий, но и на ракетно-ядерную программу, развитие оборонно-промышленного комплекса и строительство военной инфраструктуры. Ядерный арсенал КНДР, по оценкам SIPRI, насчитывает от 40 до 60 боезарядов, и это число продолжает расти. Испытания баллистических ракет, включая межконтинентальные, стали рутиной.

Особенность северокорейской модели в том, что военная экономика частично интегрирована с гражданской. Многие заводы имеют двойное назначение, а военные строительные части используются для возведения жилья и инфраструктуры. Это искажает любые оценки отраслевой структуры ВВП и создает иллюзию экономической активности, которая на самом деле не является рыночной. Значительная часть «роста», который фиксирует Банк Кореи, — это разогрев военного производства, оплаченный государственным заказом.

Задача трех тел

Чтобы понять, как экономика КНДР воспроизводит самое себя, недостаточно разобрать ее внутреннюю структуру. Внешние связи — с Китаем, Россией и даже с США (представьте себе, да!) — работают как система сообщающихся сосудов: каждый вектор компенсирует недостатки другого, а в сумме они закрепляют северокорейскую модель изоляции. Китай обеспечивает выживание, Россия — стратегическое прикрытие, США — сам факт противостояния, которым легитимируется мобилизационная экономика.

Практически единственный легальный торговый партнер КНДР — это Китай. По данным китайской таможни, в 2025 году товарооборот достиг 2,3 млрд долларов, увеличившись на 15% год к году. Это более 90% всей официальной внешней торговли КНДР.

Понятно, что торговля эта асимметрична. Китай продает Северной Корее продовольствие, топливо, удобрения, электронику и потребительские товары примерно на $1,9 млрд. Экспорт КНДР — около $400 млн: минеральное сырье, продукция легкой промышленности, морепродукты.

Но на самом деле ситуация тут сложнее. Китайские таможенные данные фиксируют резкие колебания в поставках сырья, которые трудно объяснить легальным спросом. Аналитики связывают эти всплески с обходом санкций: уголь, железная руда и магнезит поставляются через подставные компании, оформляются как продукция третьих стран или перегружаются в море «борт в борт». Спутниковый мониторинг китайских портов подтверждает: суда, формально следующие под флагами третьих государств, регулярно заходят в северокорейские порты.

При этом Китай не инвестирует в северокорейскую экономику сколько-нибудь значимых средств. Совместные проекты, анонсировавшиеся в прошлом — особая экономическая зона «Расон», трансграничный мост через реку Ялуцзян, трубопроводы, — либо заморожены, либо реализуются в усеченном виде. Пекин рассматривает КНДР как не экономический актив, а как геополитический буфер, который должен быть стабильным, предсказуемым и благодарным. Китайские компании, работающие с КНДР, делают это в «серой» зоне, без публичной рекламы и долгосрочных обязательств.

Отдельный сюжет — торговые хабы на китайской стороне границы. Города Даньдун, Цзиань и Хуньчунь в значительной степени живут за счет приграничной торговли с КНДР. Именно через них идет основной поток потребительских товаров, продуктов питания и топлива. Местные власти закрывают глаза на нарушения санкционного режима, потому что от этой торговли зависят региональные бюджеты. Это еще один слой «серой» экономики, который не фиксируется официальной статистикой, но прекрасно виден на местах.

Масштабы торговли между РФ и КНДР приходится оценивать также по косвенным данным. Официальная статистика фиксирует лишь малую часть реального оборота. По данным китайской таможни (через Китай идет значительная часть российско-северокорейской торговли, оформляемой через третьи страны), объем прямого товарооборота между Россией и КНДР, зафиксированный в зеркальной статистике, в 2024–2025 годах оценивался в диапазоне от 150 до 300 млн долларов в год — в десять раз меньше торговли КНДР и Китая. Это подтверждается данными Корейской международной торговой ассоциации (KITA), которая отслеживает внешнюю торговлю КНДР по зеркальным данным.

Однако эта цифра не отражает действительного масштаба взаимодействия РФ И КНДР. По оценкам разведок США и Южной Кореи, совокупный объем российско-северокорейских экономических связей — с учетом нелегальных поставок нефтепродуктов, денежных переводов за северокорейскую рабочую силу, бартерных схем и военно-технического сотрудничества — достигал в 2024–2025 годах от 1 до 5 млрд долларов в год. Значительная часть этих потоков проходит мимо официальной статистики: через подставные компании, перевалки в третьих странах и теневые финансовые каналы.

Для КНДР это источник валюты и технологий, недоступных по легальным каналам. По оценкам SIPRI, в 2024–2025 годах КНДР впервые за долгое время получила значительные валютные поступления от военного экспорта. Точный объем этих поступлений не раскрывается, однако аналитики сходятся во мнении, что военное сотрудничество с Россией стало для Пхеньяна вторым по значимости источником внешних доходов после торговли с Китаем.

Отношения КНДР и США — это, по сути, бесконечный цикл эскалации и разрядки. Экономическое измерение этого противостояния сводится к тому, что именно санкционный режим, инициированный США и их союзниками, создал внешний контур изоляции, в котором существует северокорейская экономика.

Санкции против КНДР действуют с 2006 года. Запрещены экспорт угля, железной руды, текстиля, морепродуктов, импорт нефтепродуктов сверх квот, зарубежная работа северокорейцев и финансовые операции с северокорейскими банками. Американские санкции против КНДР не ограничиваются запретами ООН. США применяют вторичные санкции против компаний и банков третьих стран, уличенных в сотрудничестве с Пхеньяном, что усиливает давление на китайских и российских контрагентов. По данным OFAC (Управления по контролю за иностранными активами Минфина США), в 2025 году было введено более 60 новых санкционных мер против северокорейских организаций и связанных с ними иностранных структур.

Экономический эффект этих мер неоднозначен. С одной стороны, санкции действительно ограничивают доступ КНДР к внешним рынкам, технологиям и финансам, закрепляя ее статус изолированной экономики. С другой — именно санкционный режим служит официальным оправданием для мобилизационной модели: бесконечное внешнее давление позволяет режиму перенаправлять ресурсы в военный сектор, игнорируя потребности гражданской экономики. В этой логике США, по сути, являются третьим вектором поддержки северокорейской модели: Китай поддерживает КНДР экономически, Россия — стратегически, а США — через санкционное противостояние — легитимируют саму логику изолированного выживания.

На практике санкции обходятся через три канала. Первый — перевалка грузов в море «борт в борт». Второй — подставные компании в Китае и Юго-Восточной Азии. Третий — экспорт рабочей силы: от 50 до 100 тысяч северокорейцев за рубежом, переводящих ежегодно домой $200–500 млн.

Санкции не могут полностью перекрыть теневые каналы, потому что для этого потребовалась бы полная изоляция Китая. В результате ограничения не достигают политической цели — принуждения к отказу от ядерной программы, но эффективно работают как герметичная оболочка, отрезающая КНДР от легальной мировой экономики. Они не разрушают систему, а консервируют ее отсталость.

Отношения Пхеньяна и Вашингтона при Дональде Трампе — это особая история. В 2018–2019 годах состоялись два саммита КНДР–США в Сингапуре и Ханое плюс короткая встреча 30 июня 2019 года в Пханмунджоме (в демилитаризованной зоне), во время которой Трамп пересек демаркационную линию и сделал несколько шагов по территории КНДР, став, таким образом, первым действующим президентом США, ступившим на северокорейскую землю. Однако переговоры сделкой не завершились — стороны не сошлись в вопросе объема санкционных послаблений в обмен на шаги по денуклеаризации КНДР.

К 2025 году, несмотря на периодические заявления Трампа о «хороших отношениях» с Ким Чен Ыном, дипломатический процесс был фактически заморожен. КНДР продолжила ракетные испытания, нарастила ядерный арсенал и закрепила в конституции статус ядерной державы. США, в свою очередь, усилили санкционное давление и военное сотрудничество с Южной Кореей.

Для северокорейской экономики эта дипломатическая пауза ничего не меняет. КНДР не получила санкционных послаблений, на которые рассчитывала, но и не потеряла ничего, что имела. Теневые каналы работают, китайская торговля продолжается, сотрудничество с РФ дает «живую валюту».

В то же время ни один из векторов взаимодействия КНДР с Китаем, Штатами и Россией не создает у северокорейских элитариев мотивации к перемене внутренней и внешней политики. Напротив, они закрепляют существующую модель: теневая торговля, военный экспорт, кибердоходы, сырьевые поставки, — всё это работает на воспроизводство изолированной системы, а не на ее трансформацию.

Изоляция как сознательный выбор

Даже самый поверхностный анализ позволяет увидеть, что изоляционная модель экономики КНДР — это не вынужденное следствие внешних санкций, а сознательный выбор элит. Причин тому несколько.

Первая — безопасность режима. Существование успешного Юга делает реформы рискованными для Пхеньяна. Ослабление контроля грозит «восточногерманским сценарием»: система рухнет, а капитализм «на Севере» будут строить условные «менеджеры Samsung», конкуренцию с которыми местная номенклатура не потянет. Поэтому изоляция Севера от Юга — это страховка от потери власти.

Вторая — рента. Изоляция создает условия, в которых единственный способ вести бизнес — делать это в тени, под контролем чиновников. Теневая экономика КНДР вполне успешно генерирует «восходящие денежные потоки», и система эта выгодна всем, кто в нее встроен.

Ну и третья причина — легитимация власти. Внешнее давление служит оправданием мобилизационной модели. Чем сильнее санкции, тем проще объяснить народу, почему жизнь не улучшается.

Но, как замечал великий макроэкономист Роберт Солоу, важно осознавать, что нет такого экономического закона или принципа, который утверждал бы, что такая экономика не может существовать и процветать. Нигде не написано, что для рыночной экономики выбор заключается в том, что она должна либо расти, либо умереть, — это неправда.

Единственный сбой, который может возникнуть в этом стационарном состоянии, состоит в том, что население захочет увеличить свое богатство за счет сбережений. Но мы не можем позволить этим сбережениям стать инвестициями, поскольку, если сбережения пойдут на строительство новых заводов, новых зданий и т.п., это переведет экономику из стационарного состояния в состояние роста.

Есть простое решение этой проблемы: правительство удовлетворяет стремление населения к накоплениям, создавая дефицит и продавая населению облигации, а вырученные средства не использует для строительства новых дорог или чего-либо еще нового, но тратит их на красивые фейерверки, замечательные концерты, на ежегодные драматические фестивали, как у древних афинян.

Такая ситуация может продолжаться вечно.

В такой экономике из года в год будут самовоспроизводиться одни и те же хорошие рабочие места и профессии с высоким статусом, и люди, занимающие эти рабочие места, будут готовить своих детей, чтобы те пошли по их стопам.

Подобное общество будет склонно к наследственной олигархии…

Зеркало для России

Для России северокорейская модель — это, в общем, зеркало, в которое российским гражданам имеет смысл посмотреться. Симбиоз «официального» и «теневого», при котором бизнес кормит начальство, а народ переведен на самообеспечение, — идеал, существующий в головах части российского истеблишмента. Элементы сходства уже видны: рост теневого сектора, зависимость от торговли с Китаем, использование внешнего давления для легитимации мобилизационной экономики, сокращение социальных обязательств.

Речь пока не о том, что Россия завтра превратится в КНДР, а о заимствовании российскими элитами отдельных элементов северокорейской модели для контроля над обществом и экономикой. В какой точке этот процесс остановится — вопрос открытый.

Есть южнокорейский фильм «Гений математики» (в оригинале — «Математик в стране чудес»), о трагедии отца и сына, бегущих из Северной Кореи на Юг. Отец, блестящий математик мирового класса, после очень тяжкого старта с самого низа пробивается наверх, получает заслуженное признание научного сообщества и кафедру уже в американском университете. Но его сын, который не обладает отцовскими способностями и упорством, гораздо сильнее индоктринирован северокорейской пропагандой и не видит ничего особо привлекательного в жизни на дне южнокорейского общества — не может найти себя в новой реальности. Он пытается вернуться в КНДР — и погибает. Это поучительная история — с какого-то момента «возврата к нормальности» может и не быть.

Экономическая модель КНДР не просто закрытая система. Это система, которая сделала закрытость главным ресурсом. И как в том фильме, попытка разорвать этот замкнутый круг оборачивается трагедией, потому что обратного пути нет. Есть только бесконечное воспроизводство настоящего — без прошлого, которое можно было бы исправить, и без будущего, которое можно было бы выбрать.

Аналитический отдел