Наблюдателю со стороны (и даже изнутри — до тех пор, пока не придется непосредственно соприкоснуться) российская политическая система может показаться устроенной по стандартному демократическому образцу.

В ней, казалось бы, всё есть, «как у других»: парламент, выборы, сменяемость власти, партии, политическая конкуренция, суды, местное самоуправление, средства массовой информации…

Вот только при внимательном рассмотрении выясняется, что всё (или почти всё) является не тем, чем кажется. И главной задачей внешней формы является маскировка имитационного внутреннего содержания.

• Парламент внешне выглядит как парламент: налицо все положенные атрибуты. Депутаты, фракции, комитеты и комиссии, спикер и вице-спикеры, законодательные инициативы, юридические заключения, первые, вторые и третьи чтения законопроектов, доклады авторов, вопросы и выступления, поправки, голосования, депутатские запросы, отчеты правительства…

Ключевое слово — «выглядит». Производит впечатление. Но не более того.

Теоретически парламент должен представлять разные группы граждан с разными интересами, в том числе и критически настроенные к происходящему.

Принимать законы в дискуссиях и спорах, учитывая разные точки зрения, и стараясь найти баланс между ними. Возражать исполнительной власти, если ее предложения расходятся с интересами граждан. Критиковать правительство и отдельных его членов за некачественную работу вплоть до требований отставок. Вносить запросы и обсуждать самые острые общественно значимые темы.

Вам уже стало смешно, уважаемые читатели?

Те, кто постарше, еще помнят, как примерно так оно и было — лет 25–35 назад. А те, кто помоложе, уже не застали этих навязанных нам Западом излишеств.

Они видели только, как в парламенте принимается всё, что предлагает президент или правительство, практически независимо от содержания. Как спорят о том, выдающийся проект предложен исполнительной властью или просто великий. Как если и случаются отдельные аномалии в виде реальных дискуссий и критических высказываний, то от них ровным счетом ничего не зависит (зато возмутителей спокойствия, по странному совпадению, обычно уже не оказывается в следующем созыве). Как законопроекты вносят от всех фракций (порой с несколькими сотнями авторов) и принимают за день во втором и третьем чтении под бурные аплодисменты. Уверяя в небывалом и нерушимом единстве вокруг президента и его курса.

Зато предложения об отставке кого-то из министров (не говоря обо всем правительстве) или о преодолении вето президента — просто ненаучная фантастика. Да и вето не припомнить, когда случалось, — по причине полного отсутствия необходимости в нем в ситуации, когда всё заранее согласовывается с президентской администрацией. И ежели она над чем-то хоть немного наморщила лоб, шансов на принятие не будет ровно никаких.

Это было бы смешно, если бы не было грустно, потому что такой «имитационный» парламент мало чем отличается от штемпеля, который со словами «узаконено» ставится на бумаги, исходящие от исполнительной ветви власти.

А исходить оттуда могут и предложения, для граждан вредные. Но они все равно будут приняты практически без возражений.

И целый ряд законов (как отмечал недавно в «Новой»* Леонид Никитинский) являются законами лишь по форме, но не по содержанию, потому что де-факто отменяют или приостанавливают для целых категорий граждан их конституционные права, а защититься от этого в суде невозможно.

Опять же те, кто совсем постарше, помнят, что именно такой парламент в советские времена был, только команды ему отдавали структуры КПСС. За депутатами же оставалась почетная обязанность поднимать руки за то, что велят. И аплодировать в нужных местах.

• Выборы тоже внешне выглядят как выборы: выдвижение кандидатов, регистрация, жеребьевки номеров в бюллетене, предвыборная агитация, плакаты, баннеры и листовки, дебаты, ролики на телевидении и радио, избирательные участки, тайное голосование, наблюдатели (в том числе международные), подсчет голосов, протоколы, оглашение результатов… Всё, как по учебнику по избирательному праву.

А внутри — за редчайшими исключениями — та же имитация. С допуском «согласованных» кандидатов и партий и недопуском «несогласованных». С режимом наибольшего благоприятствования при агитации у провластных партий и кандидатов и хроническими проблемами у оппозиционных. С изгнанием с участков независимых наблюдателей и «чудесами» в протоколах, где появляются «нужные» результаты. И с результатами, словно написанными заранее и вовсе не в избиркоме.

Нет нужды вдаваться в подробности — не только «Новая газета» обо всем этом рассказывала (желающим предлагается, что называется, погуглить).

А результат прост:

С предоставлением права выбирать лишь между разными филиалами одной и той же партии.

С политической конкуренцией и многопартийной системой всё ничуть не лучше: партии тоже выглядят как партии, пока не присмотришься. Досадные для властей и неконтролируемые ими исключения пока еще есть, но их всегда можно не допустить к выборам, «прессовать», а то и вовсе закрыть. Те же партии, что подтверждают правило, всё меньше и меньше отличимы друг от друга. И в думских голосованиях (те, что в парламент допущены), и в публичных заявлениях. После выборов они собираются у президента и выступают так дружно, что язык не поворачивается называть их конкурентами. Правда, это и до выборов бывает понятно.

• Суд внешне выглядит как суд — со всеми положенными атрибутами и стадиями состязательного процесса.

Он выслушивает стороны, задает вопросы, оглашает материалы, проводит прения, дает слово обвиняемым, адвокатам и прокурорам, рассматривает ходатайства, предоставляет последнее слово…

Но если речь идет о «политических» делах, и порой не только о них, он большей частью не осуществляет правосудие.

Что бы ни говорили адвокаты, свидетели и эксперты, какие бы аргументы ни приводились в защиту тех, кого подвергают репрессиям, как бы ни опровергались доводы следствия, прокуратуры или исполнительной власти — это не влияет на результат, потому что он заранее предопределен. И позиция обвинения, переписываемая в приговор, всегда «законна и обоснованна», а к аргументам защиты всегда «относятся критически».

Потому что не решается задача установить истину и вынести в соответствии с законом справедливое и обоснованное решение.

Решается другая задача:

С представлением неправового результата в форме решения, не имеющего с правосудием ничего общего, кроме реквизитов судебного органа.

…«Российская Федерация — демократическое федеративное правовое государство с республиканской формой правления» — записано в первой статье Конституции.

• Федерализм — теоретически — присутствует: у регионов есть свои законы и полномочия, есть разделение компетенции между ними и федеральным центром, и есть запись о том, что вне пределов федеральных полномочий и «совместного ведения» регионы обладают всей полнотой государственной власти.

Вот только на практике — а не в конституционной теории — мы знаем, что кандидатуры будущих губернаторов (или возможность переизбрания действующих) заранее согласовываются с «центром».

Мы время от времени видим очередного главу региона, который докладывает президенту об обстановке во вверенной ему области, выслушивает оценки и получает указания. И ведет себя как подчиненный президента (которым он и является, поскольку глава государства в любой момент может его наказать или уволить за «утрату доверия»).

Видим добровольные отставки губернаторов и заблаговременное назначение президентом «исполняющих обязанности», которым предстоит формально пройти через выборы (которые никто из них еще не проиграл).

Политическая система России в своем формальном устройстве во многом копирует американскую, но как-то не припомнить, чтобы даже губернаторы-республиканцы (не говоря о демократах) таким же манером докладывали президенту Трампу, будучи вызванными «на ковер». И получали от него указания. Припомнить можно другое — как судьи того или иного штата отменяли или приостанавливали действие указов президента (попробуйте представить себе нечто подобное в России).

Но дело не только в системе «начальник — подчиненный»:

Если кто из регионального начальства что-то не сделал или чего-то не понял, всегда можно найти нарушения и организовать уголовное преследование (сообщения об арестах, обвинениях и приговорах стали рутинными).

С другой стороны, особо доверенным — по известному принципу из «Скотного двора» Оруэлла — позволяется даже, по сути, держать собственные армии.

В этой ситуации для губернатора куда важнее то, что о нем думают в Москве, чем то, как его работу оценивают жители. Со всеми вытекающими последствиями.

• Правовое государство теоретически тоже присутствует. Но когда доходит до практики, выясняется, что верховенство закона, равенство перед законом и направленность всех действий власти на обеспечение прав и свобод граждан присутствует — как бы это помягче сказать — далеко не всегда.

Что законы во многих случаях применяются избирательно, и что позволено облеченным властью или богатством юпитерам, не позволено простонародным быкам.

Что множество законов, вместо того чтобы гарантировать реализацию прав граждан, затрудняет эту реализацию, а правосудием эти права не защищаются.

И что само по себе право во многом тоже заменено имитацией — приводящей в том числе к отсутствию правовой определенности, когда невозможно предсказать последствия своих действий и выстроить законопослушное и безопасное поведение…

• Наконец, имеется и местное самоуправление — многочисленная и разветвленная структура, должная — по Конституции — обеспечивать «самостоятельное решение населением вопросов местного значения». Есть и муниципальные советы, и депутаты, и главы местного самоуправления, и главы местных администраций, и муниципальные учреждения и предприятия. Внешне всё красиво и стройно.

Но опять же внешне. И в теории. На практике же, будучи включенным в «единую систему публичной власти», МСУ принятыми в последние годы законами превращено, по сути, в нижний уровень государственной власти, подчиненный вышестоящим — и административно, и финансово, и де-факто обладающий весьма скромной самостоятельностью.

Муниципальная реформа, отказ от прямых выборов мэров региональных «столиц» и отказ от МСУ в небольших городских и сельских поселениях в пользу «муниципальных районов» еще больше отдаляют эту систему от того самого населения, которое имеет право «самостоятельно решать вопросы». А сильнейшая зависимость глав МСУ и местных администраций от губернаторов расставляет для них приоритеты в работе точно так же, как для губернаторов — в отношении «центра». И мнение подведомственного населения тут объективно не на первом месте.

…Остается ли в описанной политической системе то, что все-таки имеет реальное содержание?

Конечно. Но оно постоянно преследуется — как институт независимой адвокатуры, сопротивляющийся неправосудным решениям, как независимые НКО и общественные движения, неконтролируемые государством, как независимые политические партии, артикулирующие интересы тех, кто имеет отличную от официальной точку зрения.

Всё это больше и больше становится похоже на СССР, где власть сверху донизу была выстроена по принципу зависимости и беспрекословного подчинения низших звеньев высшим, с отсутствием классических механизмов обратной связи власти с населением и зависимости принимаемых решений от результатов управления.

При этом, если почитать Конституцию 1977 года, надо признать, что очень многое было написано хорошо и правильно. И даже преследование за критику запрещалось (норма, которая, заметим, не перешла из советской Конституции и российскую). И про демократию было написано, и про законность — правда, к ним в советской Конституции добавлялось прилагательное «социалистическая», полностью менявшее суть.

Заменить слово «социалистическая» на слово «суверенная» — и аналогия станет весьма близкой.

Вот только помнят ли те, кто выстраивает нынешнюю имитационную систему (пусть и чрезвычайно удобную им на нынешнем этапе, потому что она позволяет постоянно ссылаться на формы, не имеющие адекватного содержания), о том, чем закончился предыдущий эксперимент?

Могут сказать, что он длился 70 лет. Но по прошествии века все события развиваются совсем с другими скоростями.

Владимир Максимов

* Власти РФ внесли в реестр «иноагентов».