(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ БЫКОВЫМ ДМИТРИЕМ ЛЬВОВИЧЕМ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА БЫКОВА ДМИТРИЯ ЛЬВОВИЧА.

«Дорогой друг!

Твоя история долетела до нас из-за океана. Знай: ты не один. Мы слышим твои мольбы, и они трогают нас до глубины души. Мало того что ты оказался в жерновах несправедливой исправительной системы, так еще и попал туда без вины — из-за вопиющего беззакония. Это приводит нас в ужас, и мы всем сердцем сопереживаем тебе.

Я хочу поддержать тебя и попросить не сдаваться, даже когда одолевают безнадежность и отчаяние. Я призываю тебя: никогда не позволяй властям отнять у тебя любовь к жизни. Выбери этот нелегкий путь — выбери жить вопреки всему, и пусть само твое дыхание станет деятельным бунтом.

Мы разделяем твои страдания и держим тебя за руку. Мы молимся о том, чтобы ты обрел облегчение. Здесь мы — возможно, как и ты — задаемся вопросом: «Что мы можем сделать?» — но ответ пока скрыт от нас. Я мог бы написать тебе какой-то из вечных штампов — что надо в любом случае любить жизнь и все ее дары, великие или малые, частые или редкие. Но я сам чувствую, каким позорным лицемерием это звучит.

Заклинаю тебя, помни одно: не дай им убить себя. Ты сделал самое главное и самое трудное — рассказал о своей мучительной судьбе, о том, как надругались над твоей свободой и твоей музыкой. Ты позволил себе слабость, а это высшее проявление силы. Не дай им отнять у себя жизнь. Мужайся, брат! Мы любим тебя через весь океан. Ты чувствуешь это? Мы будем собирать подписи за твой обмен, расскажем о твоей судьбе самым известным коллегам, мы не забудем о твоем страдании — здесь, сейчас, пока мы в безопасности. Мы не оставим тебя, и это всё, что мы можем сделать. Пока всё. Пусть сама твоя жизнь станет сопротивлением, потому что пока мы живы — мы не побеждены.

С мыслями о тебе
Салим Форд».

«Андрей, в любых конфликтах и спорах громче всех кричит неправая сторона — та, чья позиция наиболее слаба. Видя, что проигрывают, примитивные и грубые люди прибегают к крику и силе — в попытке заглушить любые другие голоса и убедить самих себя в собственной правоте. Понимая слабость своих аргументов, они пытаются физически подавить любые иные мысли, и это помогает им создать иллюзию своей победы. Однако это вовсе не означает, что других голосов не существует.

Российские идеологи орут очень громко. Ни в Украине, ни в западном мире никто им не верит. Слабость перерождается в истерику. Именно это сейчас происходит с российскими властями. Чувствуя, что проигрывают борьбу и оказываются в проигрыше на весах истории, они стремятся заставить замолчать каждого. Словно ребенок, бьющийся в истерике, они заглушают любой звук лишь потому, что всё идет не так, как им хочется. Это зрелище страшное, кто бы спорил. Но это зрелище жалкое.

Вам может показаться, что поддержки нет и надежды не осталось. Но это лишь часть иллюзии, созданной режимом. Они глушат все голоса в России, однако реальность такова: вас всецело поддерживают люди по всему миру. Все человечество сейчас на вашей стороне, что бы они там у себя ни врали по телевизору.

Андрей, Христа тоже били солдаты в караулке в ночь перед распятием. Это никого не утешит и ничьих мук не облегчит. Но если есть сегодня люди, с которыми рядом стоит Христос, — это российские политзаключенные. Просто не теряйте веры в это, хотя, думаю, вы все это чувствуете лучше меня.

Элла Зильберман».

«Русскому патриоту Андрею Шабанову. Да, я хочу вас так назвать, хотя это слово скомпрометировано. Вы своим примером доказываете, что в России есть живые. И это лучшее, что можно сегодня сделать для вашей страны. (…)

Сам я далеко не всегда бывал терпим к чужой нестандартности. В старших классах одна моя подруга совершила трансгендерный переход (…). Сначала мне казалось, что эту перемену будет невозможно принять: я боялся, что мой близкий человек превратится в совершенно чужого. Но когда я снова увидел ее, я понял, что передо мной всё тот же друг и что наши отношения никогда не изменятся. И хотя я гетеросексуален и не принадлежу к ЛГБТК+** сообществу, в юности надо мной издевались за то, что я «выгляжу и говорю как гей», хотя мое лицо и особенности голоса просто даны мне природой. Поэтому я чувствую искреннюю солидарность с теми, кто страдает от гомофобии и дискриминации, особенно в России. И особенно с теми, кто не боится говорить об этом. Я теперь, как видите, тоже не боюсь, хотя это дорого стоило мне.

Я всем сердцем сопереживаю вам и надеюсь, что вы сможете увидеть свет в конце туннеля. Я надеюсь и молюсь о том, чтобы справедливость в отношении вас восторжествовала как можно скорее и чтобы вам, наконец, позволили жить по собственным правилам, а не по чужой указке. И никогда уже не вернется Средневековье с его зверскими и тупыми нравами, как бы сильно ни мечтали о нем так называемые мачо и сторонники публичных расправ. Мы живем в чрезвычайно негостеприимном мире. Но кажется, человечество так и не придумало другого способа расти, кроме как сопротивляясь гнусности.

С искренним уважением
Дэн Нгуен».

«Дорогой Андрей, пишет вам американец Брайан Бауэрс. Я хочу вас поблагодарить — за то, что вы не побоялись рассказать о себе. Многие побоялись бы. Многие боятся признаться в слабости, в любви к матери и в тоске по ней, в чувстве одиночества, потерянности, безнадежности. Многие всю жизнь живут молча, да так и умирают. Андрей, то, что люди узнали о вас, — спасло многих. Одной правдой о себе вы уже поддержали всех, кто сегодня чувствует свое поражение. Да, честно говоря, нет в сегодняшнем мире приличного человека, который бы его не чувствовал (…).

Вы вот не промолчали. Теперь они убивают вас. А у вас никакого оружия, кроме слов, и даже музыку у вас отобрали.

Андрей, я только одно могу вам сказать — не в утешение, я вряд ли кого-то могу утешить, а в порядке полезной информации. Вот был Виктор Франкл, величайший психолог, еврей, он сидел в концлагере, замерзал, ноги у него страшно болели. Их гнали на работы по пронизывающему холоду, а он спасался тем, что представлял себя говорящим с университетской трибуны. Он внушал себе, что всё это кончится и будет он читать лекцию в университете, и сочинял эту лекцию, и этим отвлекался от боли. Если у вас хватит сил, представьте себе, как вы будете играть на лучших сценах мира. А вы будете играть, если выживете, не сомневайтесь в этом. Только тот и заслуживает права играть на этих сценах, кто умирал — и выжил. И вы будете там стоять, я читал, как самарские музыканты называли вас лучшим импровизатором в городе. Я читал, как мать не могла вам купить саксофон, и вы его одалживали. В вашей жизни много уже было всякого, вы прошли через бедность и болезнь — и не сломались. Кто же, как не вы, заслуживает славы и права заниматься своим искусством? У вас всё это еще будет, я просто не знаю, как внушить вам свою веру в это. Нет у меня таких слов, но вы сумеете представить это будущее, я знаю. Вы правильно пишете — сейчас очень легко поверить, что смысла нет ни в чем. Но если мы все сломаемся, его действительно не будет. Не доставим жестоким идиотам этого удовольствия!

Если бы вы знали, какое отвращение к себе я чувствую, когда пишу вам это из теплого и безопасного места. Но поверьте мне — в сегодняшнем мире нет теплых и безопасных мест. Идиоты превратили нашу жизнь в музыкальный концерт на вулкане, вот мы и играем кто на чем (лично я — на фортепьяно), делая вид, что мир от этого улучшается.

Андрей! Вы будете играть. Просто знайте, что будете играть, и маме это передайте. (…)

Андрей, русская тюремная система омерзительна и необычайно жестока даже на фоне других тюремных систем мира. Вам надо жить ради матери, жить вопреки отчаянию, поперек отчаяния. Не хочу вас утешать фальшивым оптимизмом, напомню только, что величайшие музыкальные сочинения создавались в состоянии величайшего отчаяния, так это почему-то бывало. Я не знаю, может ли отчаяние вдохновить великую живопись (может, наверное, были же Гойя и Ван Гог), не знаю, рождается ли из отчаяния великая поэзия, — может быть, она требует всех душевных сил и особой бодрости духа. Но музыкой я просто много занималась, я знаю, откуда она берется и кем пишется. Музыка очень часто сочиняется в аду, и не зря Орфей побывал там и вернулся оттуда. В самой природе музыки лежит таинственная способность вырываться из самой измученной души в самое пыточное время. Музыка, по моим наблюдениям, вообще портится от надежды. Двадцатый век знал много музыки совершенно адской — Колтрейна, например, или Локшина, или Бриттена. Из какого только ада она не вырывалась! И вот мне кажется, что вы напишете и сыграете ту музыку, которая одна станет оправданием всего происходящего: я видел вашу фотографию с саксофоном, сравнительно давнюю, и даже по ней видно, какой вы музыкант. Я думаю иногда — хотя это, может, циничная мысль: что если вас поместили в ад как музыкальный инструмент, который способен донести до остальных музыку из самых невыносимых адских сфер? Ну это просто так устроено, что музыка — самое гармоничное из искусств — одна способно с такой силой передавать дисгармонию. Рычать, выть, умолять — и это будет искусство. Сегодня не может быть искусства благополучного. Может быть, вы и есть тот свидетель, который рожден это запечатлеть. Это не утешение, и я не хочу утешать. Это напоминание о жанровой природе большой музыки, не более. Жанровая природа большой музыки — вопль, и в вашем письме я этот вопль слышу, вот и всё. Осталось донести его до всех.

Нила Вадхва».

«Дорогой брат, меня зовут Гран Чен, и думаю, что я имею право так к вам обратиться. Я благодарен вам, прежде всего, за то, что вы внушили мне самое необходимое чувство: я не один такой. Поверьте, есть люди сегодня, которым тоже плохо. Я понимаю, что вам сейчас, возможно, едва ли не хуже всех, мы все имеем представление о русской тюрьме — отчасти благодаря вам и таким, как вы. Вы как факел, который спустили в этот зловонный адский колодец, чтобы он осветил происходящее там. Но как ни ужасно это звучит, ваш опыт тоже может утешить.

Я прошел через многое, о чем не могу и не хочу рассказывать, — у меня нет такого мужества, как у вас, но поверьте, я тоже был один против всех, и что такое преследование, я знаю не из исторических пособий. Я прочел вашу историю и ваше письмо — и лишний раз убедился: религия не возникает в благополучные времена. Мы живем во времена величайшего религиозного обновления, когда силы старого, дряхлого зла отчаянно сопротивляются. Мне кажется, они и в ХХ веке не сопротивлялись с такой силой — потому что в ХХ веке у этого зла было больше шансов, а сейчас оно обречено, чувствует эту обреченность и потому злится вдвое сильней. Бог довольно долго спасал нас, но сейчас ему исключительно трудно, и настал наш черед спасать Бога. Я прямо физически чувствовал в свои самые невыносимые времена, что если я сейчас сдамся — он не спасется.

Я знаю, на суде вы признали вину (и знаю, что так было надо сделать), но не отреклись от своих слов и от своей позиции. Вы сделали самое трудное заявление: я понимаю, что вхожу в противоречие с законом, но ни говорить, ни думать иначе не могу. Вот если бы всем сегодня хватило мужества так сказать! Вера не дается — вера выковывается. Своими словами, своей силой и своей слабостью вы явно и безусловно помогли Богу, вы стали доказательством его присутствия. Он такого не забывает.

Андрей, у меня есть религиозный опыт. Хорош бы я был, если бы после всего у меня его не было! Андрей, вы один из мучеников нового века (…). Андрей, благодаря вам мир узнал об этом мраке. Свет во тьме светит, и тьма не объемлет его. Я не знаю, кем надо сегодня надо быть — каким упертым, каким тупым, — чтобы не видеть очевидного. Если у Бога столько врагов — и каких врагов! — он не может отсутствовать. И вы — одно из свидетельств его бытия.

Попробуем быть достойны нашего Бога — Бога всех страдальцев и всех творцов, всех победителей, чью победу стараются не видеть. То, что я с вами, вам вряд ли интересно. А вот того, что с вами Бог, вы не можете не чувствовать. Он вместе с вами мучается и вместе с вами восторжествует, иначе не бывает.

Надеюсь разделить с вами этот триумф, до которого не так уж долго.

Ваш Гранд Чен».

Мы приносим свои глубокие извинения авторам писем за вынужденные сокращения их текста. Такого требуют российские власти, и мы вынуждены следовать придуманным ими законам. Ваши письма безо всяких изъятий мы перешлем Андрею Шабанову, и он сможет прочесть их полностью, если, конечно, их пропустят тюремщики.