Поначалу новый роман Глуховского* еще можно было не замечать — в течение первых пары-тройки дней. Потом не замечать уже стало невозможно: то ли из-за того, что книга звезды была выложена самой звездой в открытый доступ, то ли из-за того, что эта книга оказалась одним из немногих прямых художественных высказываний о России эпохи февраля-22, — в общем, из-за чего-то роман массово начали обсуждать всем фейсбуком**. А еще через пару дней — и большой частью оппозиционного ютуба. Деться от этих обсуждений мирному пользователю, давно отказавшемуся вообще прикасаться к современной художественной литературе, было решительно некуда.

И тогда мирный пользователь решил, что нельзя же совсем быть не в теме: а вдруг он добровольно пропускает рождение нового великого русского романа? И мирный пользователь покорно пошел читать этот новый русский роман. А спустя двадцать страниц сделал то, что делает всегда в подобных случаях, — написал своему некогда преподавателю, а ныне старшему коллеге, трезвость и взвешенность оценок которого у мирного пользователя еще никогда не давала повод в них сомневаться, и спросил:

— Нет, ну скажите: как, как можно неделями всерьез спорить о романе, сравнивая его то с «Войной и миром», то с «Шинелью», если автор романа даже ранец от рюкзака отличить не может?

Старший коллега с вечным спокойствием ответил в том смысле, что сама идея обсуждать это всерьез уже многое говорит о читателях, и мирный пользователь со спокойной совестью ушел дочитывать историю театра «Современник», имея твердое намерение никогда больше к роману Глуховского не возвращаться. Но еще спустя день лента подкинула чей-то ехидный пост, автор которого обличал все оставшиеся в России независимые медиа: «Никто не рискнет рецензировать эту книгу в РФ! Только единичные блогеры вполголоса осмеливаются о ней говорить». Тут мирному пользователю из России уже ничего не оставалось, как садиться и рецензировать.

Хотя рецензионная часть, в общем, закончилась — автору этого текста действительно нечего сказать о книге, состоящей из фраз типа: «Сашка всеми тремя своими ипостасями следил за ними внимательно, слушал разговор». Или: «Ульяна оторвалась от бесполезной инструкции, обернула ухо». Или: «Ульяна, как сорока клювом, наклевала своими ногтями у нее из пригоршни монет». И так далее, и так далее.

В многословных и многочисленных постах, от жара которых две недели плавилась моя фейсбучная лента, указывалось и на большое количество фактических ошибок автора: кого-то из читателей возмутили «растяжки над Ленинским проспектом», кого-то — незнание транспортной системы Москвы, кого-то — непонимание, что на четвертом году боевых действий в московском «Доме книги» «иноагентов» на полках быть не может в принципе.

В общем, речевых, стилевых и фактических ошибок в тексте романа наберется примерно на все его триста с лишним страниц, и пытаться рассуждать о нем в филологических терминах, по моему субъективному мнению, правда не имеет большого смысла. Не из-за страха перед цензурой, в котором обвиняют российские независимые медиа,

И эти матери, отправляющие сыновей на СВО, чтобы выплатами погасить кредиты по ипотеке, и эти невесты, торопящиеся выйти замуж, чтобы успеть получить деньги до того, как новобрачный окажется новопреставившимся, — все это описано журналистами (не только «Новой»*, но и «Новой» тоже). Читайте первоисточники.

Измерять художественную ценность романа не кажется правильным. И не из-за каких-то обид, которые приписывают уехавшие рецензенты оставшимся: мол, Глуховский безжалостно поставил зеркало перед вами, людьми компромисса, — вот вы и ругаете его шедевр. Всё тот же старший коллега, Михаил Эдельштейн, написал про «Регистрацию» исчерпывающий — опять же по субъективному мнению — текст, говорящий всё о художественной ценности книги и ее (ценности) отсутствии, а его сложно заподозрить как в писательской зависти, так и в комплексе неполноценности «оставшихся». Короче говоря, спорить о художественной ценности романа не кажется правильным просто из-за отсутствия повода.

Гораздо интереснее другое: что же действительно споры вокруг «Регистрации» говорят о самих читателях. Понятно, что фейсбук — ненадежный инструмент социологии, но все-таки иногда работает и он, и сейчас как раз тот случай: по поводу Глуховского высказалась, кажется, большая часть представителей оппозиционной интеллигенции, причем как уехавшей, так и оставшейся, а именно эта часть формирует тренды анти-Z-повестки.

Картина, которую составила «Регистрация» из своей аудитории, оказалась очень похожа на тот пейзаж русской тоски, который пытался изобразить Глуховский. Читатели ее похожи на длинную очередь в регистратуру одной на всех поликлиники: каждый принес туда свой диагноз и говорит о том, что болит конкретно у него. Бывает, диагнозы совпадают. Так, самым больным местом оказался привычный уже спор между «уехавшими» и «оставшимися»: «оставшиеся» стали обвинять «уехавших» в субъективности и одномерности, «уехавшие» «оставшихся», понятно, — в компромиссности и слабости. Оказалось, что за четыре с половиной года спор этот ни тем, ни другим до сих пор не надоел, и уже, казалось, затихающий в последнее время, готов в любой момент разгореться заново с прежней энергией. И почему-то аргумент «оставшихся» о том, что не следует писать тексты не с места событий (абсолютно логичный, кстати, с журналистской точки зрения), стал в этой полемике атрибутом их комплекса неполноценности и обиды на «уехавших» за то, что те свободнее.

Вывести из этого какую-то оригинальную мораль сложно — понятно, что и те, и другие будут продолжать спорить и оправдываться, даже когда/если всё чудесным образом закончится, и ни те, ни другие так и не будут до конца правы. Единственная мораль, которая все-таки напрашивается, проста: до чего же скудна на достойные обсуждения события должна быть наша жизнь, чтобы четыре с половиной года мы продолжали делить то, чего нет и уже не будет.

Второй по распространенности диагноз, который встретился у сидящих в очереди за правдой посетителей этой регистратуры, — это тоска по великой русской литературе. С кем только ни успели сравнить «Регистрацию» за дни бушующих споров: и с «Войной и миром», и с «Преступлением и наказанием», и с «Шинелью», и с «На Западном фронте без перемен». Игорь Эйдман, например, заявил, что «Регистрация» написана в жанре физиологического очерка, и провел от нее линию жанровой традиции к Фридриху Горенштейну, «натуральной школе», Глебу и Николаю Успенским и уже после них к Достоевскому. Сравнивая с «Шинелью», «Грозой» и «Медным всадником», аргументировали сходство тем, что в романе описан новый тип маленького человека — такого загнобленного кредитами и ипотеками Акакия в юбке, которого то ли жалко (мнение Елены Чекаловой), то ли не жалко совсем (мнение Михаила Козырева*). Кто-то, правда, заметил в комментариях ко всему этому, что четыре с половиной года все так охотно смеялись над перлами Z-писателей, что когда автор из противоположного лагеря написал нечто подобное, сразу выяснилось, что это новый Толстой.

Причин у этой тоски по великому, как представляется, две. Первая: вряд ли нужно кому-то что-то дополнительно объяснять про то, в какое тяжелое время мы живем — тяжелое и эмоционально, и физически. В такое время как ни в какое другое хочется почувствовать хоть какую-то уверенность, хоть что-то понять про цели и задачи разворачивающегося вокруг ада. Хочется, чтобы тебе наконец хоть что-нибудь объяснили про тебя самого: зачем вот это вот всё и какую роль в этом апокалиптическом триллере должен сыграть лично ты. Обычно на подобные вопросы может ответить только по-настоящему великое искусство — и вот его все ждут, а оно, как Годо, всё никак не приходит.

И есть вторая причина тоски по великой литературе.

Привычно говорят о расцвете поэзии, о расцвете театра, об отдельных успехах в кино, но проза, которая могла бы сказать о своем времени что-то такое, что стало бы потом классикой, молчит. Пока она молчала первый год — претензий к ней не было: проза все-таки жанр небыстрого реагирования. Это не стихи, которые пишутся на эмоциях и из эпицентра, — это большие тексты, требующие холодной головы, большого опыта и анализа. На втором году тоже никто от прозы ничего особенно не требовал — рано. На третьем — читатель начал роптать. В принципе и до сих пор раздаются отдельные голоса, призывающие к смирению: «Рано! Прозу нужно писать лет через десять после окончания событий, когда все уже однозначно!» Но эти голоса редки.

На самом деле, конечно, прозу надо писать тогда, когда этого хочется прозаику. И про Россию времен февраля хорошей прозы написано вообще-то уже много: начиная с «Дневника конца света» Ключаревой и проходя через «Питомцев» Беркович, «Фокус» Степановой, «Сиди и смотри» Бульбенко и Кайдановской и многие другие (добавьте свои, читатель). Просто книги эти написаны не звездами российского книгобизнеса, и распиарены они поэтому меньше «Регистрации». Но зато — вот увидите! — запомнятся на дольше. И может быть, среди них нового Толстого искать было бы все-таки результативнее.

Лично мое мнение как читателя, живущего в России сейчас, заключается в том, что для по-настоящему великого романа про сегодня необходимо, чтобы автор этого романа по-настоящему интересовался теми, о ком пишет. В своей рецензии для Republic* Дмитрий Быков* написал, что время сейчас непригодно для великих романов в принципе: слишком, по его мнению, одномерное и примитивное. Позволю себе с учителем не согласиться: более сложного и более многомерного времени сложно себе представить.

Это время, когда один и тот же человек может каждый день рисковать своей жизнью, развозя гуманитарку по частным домам мирных, искренне ненавидя боевые действия, — и при этом так же искренне полностью поддерживать политику партии. Это время, когда дед, всю жизнь проповедовавший демократические ценности, вдруг начинает называть украинцев хохлами и топить за ядерный удар — а потом ехать и выцарапывать из СИЗО внучку, задержанную за мирный протест.

Так что принцип «большое видится на расстоянии» сегодня, как кажется, работать перестал: на расстоянии не видится ничего, и для того чтобы хоть что-то понять, нужно подходить вплотную, разговаривать глаза в глаза и работать с ювелирной аккуратностью. И если уж окончательно скатываться в афористичность: прошло время обобщений — настало время конкретного человека.

Именно поэтому роман Глуховского кажется многим опоздавшим. Некоторые связывают ощущение рассинхрона с упомянутыми «растяжками над Ленинским» и прочими деталями из лужковской Москвы. По-моему, опоздал этот роман просто по способу говорения: если бы Глуховский написал его на второй год ***, даже со всеми своими фактическими и стилистическими ошибками он, может быть, был бы высказыванием, хоть что-то объясняющим нам про нас самих. Но сегодня, в сентябре 2026 года, этот текст никому ничего нового о себе не сообщает — в лучшем случае компилирует журналистские материалы, никакого художественного смысла из них не извлекая.

И главное — он продолжает говорить с читателем в терминах, которые внутрироссийский язык перерос: уже не интересны никакие «уехавшие» и «оставшиеся», уже вообще нет никаких классификаций, групп, общностей. Уже распавшиеся семьи начали собираться обратно, изобретая по новой общий язык. Уже видна сложность, уже страна перестает делиться на тех, кто за белых, и тех, кто за красных. Уже пора учиться ставить дифференцированные диагнозы, уже пора учиться различать среди очереди в регистратуру живых людей, а не Акакиев Акакиевичей. Короче, пора ускоряться.

*Минюст РФ внес в реестр «иноагентов».

**Принадлежит компании Meta, признана в РФ экстремистской и запрещена.