Forbes писал (особо отмечу: еще до грянувшей 10 лет назад истории с Алексеем Улюкаевым и «корзинки с колбасой»), что Сечин любит охотиться на оленя (маралы — это крупные благородные олени), а из его трофеев делают колбасу. Впрочем, что Сечин — мало ли в «Роснефти» и среди ее друзей охотников и рыболовов, и тут им было бы раздолье.

Почему «было бы»? Не всё пока гладко с сооружением этой резиденции. Но есть надежда. Обнародован проект постановления правительства России о создании в этой местности на 32 тыс. гектаров государственного заповедника «Дивногорский» (для понимания: площадь знаменитого нацпарка «Красноярские Столбы» 47 тыс. га). Минприроды заявило целью заповедника «сохранение уникальных ландшафтов и природных комплексов юга Красноярского края»: здесь зона перехода от Саяно-Алтайской горной тайги к лесостепи Чулымо-Енисейской котловины.

Карты на официальных порталах не нашел, но Минприроды в июле выложило на 102 страницах координаты 4316 характерных точек границ создаваемого заповедника. Такое обилие поворотов и зигзагов настораживало; обычно в безлюдных лесах границы у подобных объектов, как в пустыне, — прямые. Попросил нанести по координатам Минприроды на географическую карту границу заповедника ChatGPT (OpenAI, GPT-5.6 Luna) — он справился, и тут же обнаружилась причина странности: внутри заповедника — анклав. Как понимаете, там база «Роснефти».

Позже нашел карту создаваемого заповедника, сверил: всё точно.

Первая непроизвольная ассоциация — с крепостничеством. Феодализм 2.0. Барин отдыхает — и чтоб никого вокруг. И государство — на страже: защитит барина. Финансировать создаваемый заповедник проектом предложено из федерального бюджета — 283 млн до 2033 года.

Поразительно, но в тот самый первый день съемок «Цирюльника» случилась непредусмотренная сцена, предсказавшая весь этот сюжет; вот о ней и пойдет далее речь, о смешении игры и жизни, искусства и алгоритмов новой-старой российской действительности, русской «матрицы». И еще кое о чем неосязаемом, но важном… Не о базе же этой, в конце концов, рассказывать, в ней, собственно, никакой новости, о подобном было неинтересно читать уже и 30 лет назад, это всё давно привычный фон жизни, все эти базы или дворцы.

И здесь — о другом. О пустяках, о них только и стоит сейчас говорить.

***

Итак, в сентябре 1996-го попадаю на площадку «Сибирского цирюльника». В первый съемочный день Михалков делает конец фильма. Его кино в те времена я досиживал, потому что знал: в финале будет неизбежная — как авторское клеймо — длинная пробежка/проезд/прогон главного героя/героев по родным пейзажам под невыносимо горячую музыку, улетную. Самая любимая концовка, впрочем, в «Обломове» — там по лугам бежит к маменьке не Илья, а Андрей Ильич, сын его, но это и правильно. И точно. Пробирает навылет — автоматной очередью так не получится. Налетевшим товарняком так не расплющит. (Есть такое за мной — впечатлительный.)

И вот предстоит увидеть технологию производства того, что настигнет и перевернет, добьет, размажет, зальет, заколотит, а затем вдарит током в тысячу киловатт, ободрив к новой жизни.

Что будет финальная сцена или одна из них, улавливаю, пока летим к месту на эмчеэсовской вертушке. Сейчас уже не вспомню, поэтому не буду врать про странность чувств: зачем мне знать, из чего делается катарсис? Но почему бы и не? Ну а фактическую сторону я разглядывал и записывал в блокнот, сейчас о ней.

В самые мы перди залетели или не самые — смотря откуда считать. Что нога человека здесь не ступала, не скажу. Она даже на Луне ступала, а уж тут-то. Но для киношных москвичей и итальянцев отроги сопок близ Бирюсинского залива (на юго-запад от Красноярска) — это, конечно, не Луна — Марс. Дорог нет, соответственно и жилья — на многие десятки верст. Мир, как на картине соцреалистов, неподвижен и четок.

Только медленно летят рожденные ползать — невидимые пауки на своих плавных нитях, поблескивая на солнце и исчезая: молодь оторвалась и отправилась покорять мир и размножаться. Нити в полете свиваются петлями. Но это ничего. Еще летят птицы в этот холодный уже день, но по самому краю неба. Вот и я стараюсь из пейзажа не выпирать, не отсвечивать, наблюдаю.

Вроде Михалкову повезло: попал на те три-четыре дня, что и есть у нас вся осень. Бабье лето иссякло, но красота такая, воздух такой, небо, горы, когда и понимаешь, почему ты здесь и никогда живой отсюда по своей воле не уедешь. Воздух — кристален, в тайге — все ее цвета, еще и с бонусом в эти дни: лиственницы стоят и зеленые, и тут же, рядом, уже закисшие, пожелтевшие. Мхи на камнях, на курумниках, березы, осины, черемуха — медь и бронза, ржа, охра, коралл и рубин, как кремлевские звезды, как вино… Еще все то же и в крапину, и в сеть трещин. Как будто над каждым листом работали старые мастера и каждый для сохранности покрыли лаком.

А новые мастера суетятся и снимают — я угадал — пробег. Олег Меньшиков уже в образе, в гриме, одетый так, как должны были здесь одеваться сто лет назад, мчит через тайгу, продирается сквозь лес с этими древними потрескавшимися, настоянными листьями, спускается с угорья в долину, переходит вброд реку. «Забирай круче влево!» — кричит Михалков, желая, чтобы в кадр попала избыточно яркая рябина… Такая красная, что аж лиловая и фиолетовая.

Михалков всегда долго репетирует, об этом я слышал, и вот он действительно долго — так, точно впереди целая жизнь — стоит о чем-то с Меньшиковым, сидит с ним о чем-то, идет с ним, шепчется. И снова. Напористый и значительный, а на него смотрит мягко, почти нежно. И тот с лицом из XIX века, строгим, военным, добросовестным, с наложенным шрамом и приклеенной бородой, в высоких сапогах, перевязанных кожаными шнурками, за спиной двустволка и мешок, — и с термоядерным взрывом в сердце, о котором тогда я еще твердо не знал, но, конечно, о том догадывался.

Сценарий достану почитать позже. И потом уже узнаю, что автор больше всего боялся «профукать Сибирь» (закавычены в этом абзаце михалковские фразы). Он понимал, что эта картина может выстрелить в мире, запомниться на всю жизнь — «масштабом, буйством красок и богатством ландшафта»; но места Сибири в фильме отводилось немного. И тайга Андрея Толстого, через которую он сейчас снова помчит, должна «набрать масштаб, красоту, богатство», всю «мозаику» этого края и в то же время ему надо «лететь на крыльях» через всю свою жизнь к прошлому.

А потом остановится, закурит, выпустит дым вслед Джейн и дальше не пойдет.

И только спустя три года я увижу на экране, что всё будет, как нужно, как в «Обломове»: параллельно ссыльному Андрею Толстому перемежающимися кадрами, наплывами сквозь версты и годы будет бежать его американский сын Эндрю, у отца и сына одно лицо.

И вот всё вроде готово, но и Меньшиков, и Михалков задумчивы.

Оператор Франко Ди Джакомо недоволен светом.

И доминант сидит на режиссерском стуле, сидит как философ, как бомж, появившийся в полдень из теплотрассы. Сидит и таращится вверх. И времени нет — есть ход светил. Слушай, как бегут соки по стволам дерев, перебирай, гладь глазами ветви, побеги, появившиеся облака, Луну, внедрившуюся было в пейзаж, но, похоже, уже клонящуюся его покинуть, смотри, как удлиняются тени от травы, жди. Художник. Или просто тормоз? Муха даже не в сентябре — в октябре. Глаза цитируют пейзаж, меня, проходящего стороной. Летящих паучков. Пауза затягивается до оцепенения, ступора, сна. Я отвлекаюсь на посторонние задачи, рассматриваю паутину.

Паука не видно. Помер поди. Или в спячку уже залег. А живность продолжает лететь в его сеть, в его кисею и потом жужжит и трепыхается.

Театральность, чего так много было в 70-х, его, Михалкова, годах, и чрезмерность поздних 90-х. Пижонство и понты. Ну так само название, «Сибирский цирюльник», как бы намекает, что это кино — как опера.

Не наигранность, не переигрывание, нет, но преувеличенность во всем — на грани с клоунадой и гротеском. Слишком контрастно, не как в обычной жизни, с подчеркиванием, и это сознательная ставка именно на зрелищность. На изначальное кино. Кино как таковое. Михалков ставил задачу сосредоточиться на оглушительной натуре, «пировать» изображением в чистом виде; красота как самоцель. И то не творческие изыски, а закономерный ход вещей, объективное следствие из темы, поскольку это — Сибирь, это — красота, которую придуманная МакКрекеном паровая машина уничтожает. Михалков сформулировал так: всегда жалко, когда падает дерево, но трижды жалко, когда падает срубленное дерево в роскошном пурпурном наряде, невероятного размера, высоты и цвета.

Обо всем этом я узнал постфактум; тогда и прояснилось с той затянувшейся паузой. Объект изображения и смысл всего действа определили запрос Михалкова (вот этого зависшего филина — неподвижный и лупится, этого пенька с глазами) на огромную, «осязаемо-выпуклую» резкость изображения и графичность, сфокусированность — «никакой размытости и млявости». Потому — без компромиссов. Сидим и ждем нужный свет. Арендована редкая (впервые в России) аппаратура, оптика — для светлого дня «золотой осени», сюда, к тайге заброшено огромное число людей, техники, каждую секунду тикают гигантские деньги… И что? Бюджетникам Красноярского края дали получку только перед июньскими выборами (Ельцина), с тех пор ни шиша, задержки будут по семь месяцев, только авансы — и то шинами, водкой, селедкой, чокопаем, на селе комбикормом, гробами будут давать. И? МЧС обустроило лагерь в распадке у залива, 11 солдат десантно-спасательного отряда на обслуживании, семь армейских палаток с дощатым полом. Вертолеты МЧС, рации МЧС, военнослужащие на раздаче пищи; за несколько дней в августе и несколько в сентябре Михалков облетел на вертолете, выбирая натуру для съемок, пространство, равное нескольким Франциям. И вот, переступая порог, сразу зависли.

Плывут, словно, в этом смысл и есть — куда, облака, тени от них, и тихий шелест, и птицы в холодном дне, и дым от костра, разведенного эмчеэсниками и техперсоналом, все ждут и смотрят, смотрят и ждут, дети.

Наконец светила поворачиваются как надо, под угол, назначенный Никитой Сергеевичем, и всё готово к съемке, как вдруг у противоположной сопки появляется, войдя слева в кадр, и останавливается как вкопанный охотник. Точка чуть не на линии горизонта. Понять остолбенение аборигена можно: кроме волков, маралов и другого зверя, здесь отродясь никто живой не шастал. И он стоит и пучится. Ему орут, чтоб уходил, машут руками. Он идет неторопливо дальше по своим делам — вглубь кадра, снова останавливается, смотрит. Не докричаться. Батарейки у мегафона сели. Вдали появляется лайка, другая.

Освобождать панораму бежит замдиректора картины.

Я стою смотрю и представляю, как там, у подошвы противоположной сопки, идет двойник Меньшикова. Андрея Толстого. Не разглядеть, как он одет, но, наверное, похоже. Камуфляж здесь тогда, в середине 90-х, еще не носили. Энцефалитки у местных были редкостью. Потом, через годы, на Енисее же, только много ниже, я встречу абсолютного двойника другого московского актера — Евгения Миронова. Так что могли стоять напротив два Меньшикова и, почти не видя друг друга — угадывая в точке, друг другу мешать.

Замдиректора, размахивая руками, бежит. Кино… Охотник теперь стоит, ждет, раз к нему кто-то устремился. Потом скрывается вниз по карте, выходя за рамку. Но теперь в нее справа влетает самолет. Ждать его и замдиректора, добирающегося обратно.

Михалков с красным носом сменяет легкомысленную бейсболку на вязаную шапку. Итальянцы, давно утеплившись, грустят за камерами. Возвращаюсь глазами в паутину. Паук появился, но рядом, он будто ее покинул и лезет в небо по одному ему видимой нити. Зачем ему туда?

А Михалков решает, по-видимому, плести нити так, чтобы поймать всё и всех. Его право.

Порыв лесного ветра, пройдясь по верхушкам, веткам, волосам, лицам, наполняет тайгу за нами гулом, раздается нервный смех, низкие темные облака пятью гончими быстро проносятся над долиной, морды их вытянуты на восток. Надвигающихся туч не видно, но небесное освещение вновь приглушают. Пространства даже не заволакивает, просто из этого неяркого верхнего света быстро и незаметно начинает моросить. Как раз, когда замдиректора возвращается на базу.

Его пробег и стал финалом — надо было снимать.

Я бы осатанел. Хотя мне-то что? А киношники — ничего. Дождь, похоже, навсегда. Потом потоп всемирный. Или повалит снег. Лишь на минуту вдруг дождь утихнет, выкатится низкое уже солнце и зальет всё окрест, прольет необыкновенным светом, но, конечно, никто ничего не успеет.

Нет, одно все же удручает. Джейн (Джулию Ормонд) в Сибирь не привезли, править бричкой вдали должна была дублерша. Но при таком свете и она не поскачет. Да и что там на уме у спрятавшегося охотника с двумя лайками?

За весь день — к нему, первому, готовились полтора года — снято лишь несколько секунд. Как Андрей несется сквозь лес. И то позже их переснимут. А теперь техперсоналу и солдатам собирать аппаратуру и поднятые на сопку тяжеленные ящики с оборудованием стаскивать снова.

***

Сибирь и Россию подстригали и брили всё это время действительно американские комплексы. Как, например, и финские. Валочные и разделочные машины работают в паре: дерево снимают и сразу распиливают — заготавливают до трех тысяч кубов в сутки. Каждая пара. Что такое куб? В редком дереве будет куб, даже полкуба не часто. А дерево у нас на Енисее растет сто лет. И таких комбайнов… Но управляют этими «убийцами леса» (так их называют староверы) всё сплошь не МакКракены — люди с русскими да украинскими фамилиями. Как правило, не местные, вахтовики. А местные — те же старообрядцы — идут к ним водителями лесовозов.

Сами, всё сами. Как Михалков в «Вокзале для двоих» — Верунчику (Гурченко): «Сама-сама-сама…»

«Цирюльника» Михалков начал делать с итальянцами, однако после съемок в Сибири от них отказался, позвав Павла Лебешева. Воздвигать базу в том же Бирюсинском заливе местная дочка «Роснефти» «Ванкорнефть» начала в 2014-м тоже с приглашения итальянцев. И тоже потом от них отказались в пользу местных кадров. Итальянцы в качестве подрядчиков не справлялись. Понастроили такого, что в Сибири выглядит анекдотом (по рассказам и по тому, что видно из отчетов). Впрочем, опять же строили не столько итальянцы, сколько русские и турки.

После чего подключили «РусГидро» (чей офис недавно вовсе перенесли непосредственно в Красноярск), ее «дочки». Можно было бы принять за импортозамещение, ответ на санкции, но все эти слова — для непритязательного слушателя; вот что рассказывали новые подрядчики:

По прямой до объекта — всего-то 50 км от Красноярска, но дороги нет — горы, реки, тайга. И точно край земли. Из следов человека — геоглиф, надпись деревьями на правом берегу «Ленин 1870–1970». Видимо, для инопланетян и спутников-шпионов — видна только сверху. Растительность разрослась, и если не знать, на космоснимках Google на это откровение уже и не обратишь внимание.

Объект же нефтяников на Google Maps подписан как «VIP-резиденция Роснефти на Красноярском море. Рекреационный центр». Но снимки старые, с минимумом строений и обустройства. У «Яндекса» снимки новей, но загадочный объект не подписан никак.

Секрета из стройки, однако, не делали, все местные и те, кому интересно, о ней знали, госзакупки, контракты — всё лежало в открытом доступе. И — на объект зачастили: снимали дронами (вот, например, съемка 2022 года на rutube.ru), летом пытались причалить, зимой подъехать по зимнику (по льду водохранилища). Охрана выдворяла с частной территории или блокировала еще на подступах.

А если не блогер, а такой же человек с ружьем, как на съемках «Цирюльника», выйдет?

Видимо, надоело. Решили закрыть.

И, может, заодно устранить конкурентов. Не сказать, что сюда забиралось много рыбаков и охотников, но — ездят. Пока.

И теперь нам сообщают, что на территории, готовой к закрытию, 805 видов сосудистых растений, лишайников, мхов и грибов, 40 из них — редкие и находящиеся на грани исчезновения. Более 900 видов насекомых, среди них редкие и эндемичные таксоны, имеющие охранный статус. «Особую ценность представляет ихтиофауна, представленная 28 видами рыб». 202 вида наземных позвоночных, 31 — редкие. Отдельно упомянуты сапсан, филин, скопа, большой подорлик, беркут, орлан-белохвост и шмель армянский (да, тот самый «мохнатый шмель», о котором Михалков пел в «Жестоком романсе» Рязанова по «Бесприданнице»). Помимо того здесь уникальные объекты неживой природы — арки, гроты, ниши, более 50 пещер и подземных полостей.

Теперь государство берется обеспечить высоким отдыхающим гостям покой. Помимо базы «Роснефти» не вошла в заповедник и расположенная на правом, другом берегу Енисея ТИМ («территория инициативной молодежи») «Бирюса». Это местный аналог и своего рода продолжение летних лагерей кремлевского молодежного движения «Наши» на Селигере. Нефтяники (выступавшие «генеральными партнерами» ТИМ «Бирюса») и «инициативная молодежь» смогут общаться, если переплыть красноярское водохранилище. Например, на яхте, моторной лодке, можно и вплавь.

Никакой игры на понижение, никакого «и так сойдет».

Где-то это уже было. Но перфекционизм не спасает. Ни кино не спас, ни стройку. Пусть у тебя в руках все козыри, карточный дом из них, может, лишь на пару секунд устоит дольше. Почему так?

***

Базу нефтяники разместили на стрелке — в месте встречи двух рек, Бирюсы и Енисея. Перегораживание Енисея плотиной образовало здесь в конце 60-х годов гигантское водохранилище (его иногда называют еще Красноярским морем), а устье Бирюсы превратилось в залив. И стрелка стала полуостровом.

Несмотря на рапорты о санитарной зачистке, на дне этой запруды — остатки десятков брошенных деревень, леса и пашни, кладбища и церкви, пастбища и коровники; органика гниет; на самой поверхности, наполовину высунувшись, плавают полудохлые лигулезные лещи. Они не могут нырнуть. Летом купаться в Красноярске особо негде, ездят сюда, море у берегов прогревается, и люди ловят этих лещей голыми руками. На новой береговой линии возле скрывшихся под водой деревень стоят в память о них кресты. В затопленных долинах енисейских притоков из воды торчат сухие остовы хвойных, на них вороны, беркуты, скопы, что кормятся этой пораженной паразитами рыбой.

Для базы «Роснефти» кабель по дну Бирюсинского залива прокладывал Гидроэлектромонтаж из Братска. Говорят — впервые в мире на таких глубинах (сто метров). И еще говорят, что для строительства кабельного перехода пришлось вырубать подводный лес — 650–800 деревьев высотой 18–30 метров. Все эти рекорды и подвиги — пока с непонятным смыслом.

На севере Красноярского края, где, собственно, нефть и добывают, тоже строятся базы для важных персон. Тоже зачищается буферная зона от конкурентов, тоже впуливаются громадные деньги. Но хотя бы понятен смысл. Там и экзотика, и рыбалка на настоящую рыбу, и охота. А что здесь? Да, по-прежнему красиво, но — обратная сторона Сибири — море мертвое, гниющее, рыбы местной, что сколько-нибудь ценится, нет; будто военачальник ткнул пальцем, приказав строить. Или легкомысленный турист, не подозревающий, что кроется за восхитившими его ландшафтами.

Впрочем, у каждого своя Россия, почему нет. Что нам ею только не кажется, что только ею не называют, не прикрывают…

Может, поэтому и забуксовала стройка? Поможет ли заповедник «элите элитствовать»? Не тщетны ли старания?

Усердие и отточенность спасают, но при других вводных. Усердие само по себе недорого, оно должно к чему-то прилагаться. Михалков вот добился, чтобы ради съемок «Сибирского цирюльника» впервые с 1941 года погасили на 10 часов кремлевские звезды. И что, помогло? Михалков той бесснежной московской зимой 1997-го засыпал подступы к Кремлю солью (почти по-библейски, почти как в мифе о римлянах, разрушающих и проклинающих Карфаген).

Увы.

Вот в 41-м был толк, а теперь нет. И не будет. И дело даже не в том, что всякое дело, как «всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит», и никакие буферные зоны не помогут, и никакая прежняя репутация не спасет. Просто, наверно, есть времена — уходящей натуры, рассыпающейся в руках жизни, нисходящего тренда — когда ничего не выходит, несмотря на все старания, всё — вкривь и вкось.

Розанов не зря предлагал летом варить варенье, а зимой — пить с ним чай. Ну а осенью можно смотреть в окно на дождь. (Впрочем, кто расстроится, если VIP-база, какой она задумывалась, не выйдет? А заповедник — при любом раскладе дело неплохое.)

***

«Сибирский цирюльник» стал первым провалом Михалкова. Я не про критику — «патриотический китч во всем своем непритворном великолепии», «комикс а-ля рюс», «развесистая клюква», «липа», «мерседес, расписанный под хохлому»… Даже у скромной картошки или банальных сахарных булок есть недоброжелатели, есть объективные экспертные мнения к ним, чего уж говорить о массовом кино. Но сознательно избранные манерой изображения поэтизация, подстегивание, взвинчивание, максимализм — на протяжении трех часов — воспринимаются действительно тяжело. Перебор, как по мне. Всё слишком и всё чересчур, а значит, в ущерб зрительскому сердцебиению. Вот если б только в финале… Сопереживание невозможно. Тем более в конце российских 90-х.

А герои, кстати, вполне жизненные, и никакого в них пережима, фарса, гротеска. Для меня это кино про конкретных Владимира Дмитриевича Кузьмина и его жену Наталью, и сюжет с ними развивался, пока «Цирюльник» снимался, монтировался, показывался. Суворовец в отрочестве, вузовский преподаватель (как и его избранница, оба были доцентами), затем первый вице-губернатор Красноярского края Кузьмин — на нем была вся экономика при губернаторе Зубове. Когда пришел губернаторствовать Лебедь, в 1998-м, он побросал в тюрьму всю управленческую команду Зубова, не дотянувшись лишь до него самого. Кузьмина звали эвакуироваться, Кузьмина звали на пост замминистра финансов России, но он пошел вместе с сослуживцами в тюрьму, на него завели 14 дел. Требовалось каяться и откупаться, требовались деньги и компромат на вышестоящих, всё это помогло бы Лебедю долететь до Кремля и стать президентом. В тюрьме соседи по камерам Кузьмина вешались, умирали от инфаркта, сходили с ума. Тихий интеллигент Кузьмин, по-военному строгий, отверг все предложения, и из тюрьмы, почти замучив, его все же выпустили. Он умер почти сразу, в 48 лет, Наталья подала на Лебедя как организатора травли и смерти мужа в суд, но вскоре умерла тоже. Дождалась только полной реабилитации мужа — и умерла. Потрясающая пара. И, казалось, почти невозможный в наше время пример отношения к слову, к чести, к товариществу и любви. И еще что-то рядом с ними чувствовалось, невыразимое. Свет.

…В северной деревне часовенных (староверов-беспоповцев) — они расселились вкраплениями по всему Енисею и многим его притокам — после нескольких лет знакомства услышал впервые не жалобу, но откровение. (Речь шла про самоловы на осетра и стерлядь — бечеву с крючками и берестяными поплавками вытаскивают на лодку со дна Енисея, не бывающего в этих местах спокойным; это требует огромных усилий, точности каждого движения и осторожности.) «Самолов — 120 метров, у меня их десять. И каждый день в восемнадцать нуль-нуль я на самоловах. Больше километра веревки каждый день вытащи-ка».

Это как Михалков потом про долгую работу над «Цирюльником»: «137 тысяч метров пленки снято!» (Я присутствовал, наверно, при одном дециметре.)

И что в итоге? С кино может и провал случиться (и случился), а с самоловами, сколь отточенными бы ни были твои движения, — и погибель: крючки там точат так, что нет на свете ничего острей, они сами льнут к рыбе, сами входят в нее, и иногда получается так, что попадается на них не рыба.

Как в шахматах или хоккее, комментатор за кадром: вот у тебя был шанс, и вот его уже нет.

И что из этого?

Даже без учета того, что шансы все-таки были… Что — есть у нас варианты? Что ты противопоставишь вот этой тщательности? Работе с нюансами, деталями?

…Примерно тогда же из Красноярска полетели первые самолеты в Индокитай. Позже и мы туда семьей подались, и на пляже, тогда почему-то пустынном, перед нами полосой — сколько хватало глаз — предстали восточные орнаменты, выложенные из идеальных песчаных шариков.

Художники — невидимые, мелкие, с песчаного цвета панцирем крабы-барботеры. О них бы никто и не знал, если б они не скатывали такие идеальные шарики и не выкладывали из них узоры — чем больше хотели жрать, тем размашистей и шедевральней.

И дети, искупавшись, взялись помогать барботерам. Или соревноваться? Мелкая моторика. Чего лучше. Их же не заставишь крупу перебирать. Или лепить из пластилина солдатиков, всех этих гусаров 1812 года с их доломанами и ментиками на одно плечо.

Помните, кстати, фрагмент воспоминаний Михалкова (незаслуженно попавший в анекдоты) — о том, как в знаменитой кондитерской в Столешниковом переулке он с мамой покупал пирожные? Отвлекшаяся разговором продавщица затягивала всё новые узлы на коробке, а маленький Никита ужасался — дома категорически запрещалось резать бечевки и ленты, которыми были завязаны покупки и подарки. «И вот ломались ногти, доставались иголки, чтобы всё это поддевать и развязывать».

Приливной водой все труды моих детей и барботеров заровняло. Но крабы и дети вновь брались трудиться. И так весь месяц. Это вот еще что напоминало — многодневное кропотливое построение буддийскими монахами мандалы из яркой мраморной крошки, измельченной до песка, просеянной и окрашенной. С последующим, немедленным и решительным, разрушением. Мы с детьми как раз ходили смотреть на это действо в бывший музей Ленина в Красноярске. Что-то около недели монахи трудились.

То есть все — и крабы, и дети, и монахи — были в курсе, что случится в конце всей их кропотливости.

Думаю, отлично, что это ничего не может изменить. Что иначе — нельзя.

Еще отличней, если в это время голова высоко поднята и всё делается безупречно, наилучшим образом. Пусть самые мелочи. Вдруг ослепляющие.

Нам только и остаются они, мелочи и всякие пустяки, поскольку нас окружает голый равнодушный и беспредельный космос.

А они, тонкие и невесомые, как паутина, и есть самые важные вещи на свете. Как выпустить дым и дальше не пойти.

Как мы все сидели и ждали, когда замдиректора картины вернется! И как старался паук, оставив эти кружева, — можно же было и не так симпатично, и не столь узорчато, кто ему оценки за артистичность выставляет?

И потом. Есть еще вопрос. Симметрия паутины между пихтами понятна, но как объяснить симметричное расположение мошек, в нее попавших?