Чтобы не было разночтений, сразу оговорюсь, что в данном тексте понимаю под оппозицией. Речь не только об организованных партиях и тех, кто готов выйти на площадь, но и о людях, не разделяющих официальную политику власти, прежде всего — в отношении СВО.

Как социолог, я могу сказать, что опросы общественного мнения внутри России сопряжены со множеством трудностей, поскольку они проводятся в условиях серьезных ограничений, люди чаще дают социально одобряемые ответы, чем какие-то другие. Тем не менее полагаю, что именно результаты опросов можно использовать в качестве первого индикатора.

По соображениям самоцензуры россияне не могут свободно отвечать на вопросы полстеров. Во-первых, никто никогда толком не знает, кто именно звонит и задает вопросы об отношении к властям. Строго говоря, кто угодно может представиться «Левада-центром»* или любой другой организацией. При этом точно известно, что номер телефона, на который звонят с такими вопросами, привязан к паспорту и что за осуждение внешней и внутренней политики РФ можно получить до десяти лет тюрьмы.

Кроме того, все исследователи фиксируют высокий уровень отказов, что является важным показателем: вряд ли люди не готовы высказывать свое мнение, потому что согласны с происходящим и считают безопасным озвучивать свои взгляды. Исследователи Re:Russia показали, что противники военных действий в три-четыре раза чаще ее сторонников признаются, что опасаются опросов и высказываний на политические темы.

За пределами России они тоже используются для того, чтобы создать впечатление, будто практически каждый россиянин поддерживает внешнюю и внутреннюю политику и соглашается с руководством страны.

Также эти данные внушают тем, кто против происходящего, что они одни и плывут против течения. Надо отметить, в целом это неплохо работает, особенно — если есть задача понизить уровень морального сопротивления.

Но при всем том хочу подчеркнуть важный момент. От 17% до 24% россиян открыто говорят социологам, что не поддерживают боевые действия. В 2026 году «Левада-центр» фиксировал 17% таких респондентов в марте, 24% в июне; по данным ВЦИОМ, доля не согласных с решением о начале СВО держится около 19–20%. Среди молодежи до 24 лет действия армии поддерживают меньше половины. Три исследовательские команды получили схожие результаты: «Левада-центр» Russian Field и ВЦИОМ

Возьмем наименьшую цифру этого года — 17%. В России проживает около 112 миллионов совершеннолетних граждан. Семнадцать процентов от 112 миллионов — это примерно 19 миллионов человек. Девятнадцать миллионов человек, которые готовы открыто заявить даже в таких условиях о своем несогласии. Для оценки масштаба напомню, что это больше, например, чем всё население Нидерландов. По данным ВЦИОМ, речь идет о примерно 22 млн человек, а по июньскому замеру «Левада-центра» (24%) — почти о 27 млн (то есть сопоставимо с населением Австралии).

Но что можно сказать про тех, кто представляет, по данным опросов, большинство?

• Во-первых, отмечу, что люди, в принципе, чаще всего выбирают осторожное поведение, обеспечивающее выживаемость, это совершенно нормально и не удивительно. Такой выбор, ответы в пользу поддержки властей демонстрируют не лояльность, но страхи, которые, как правило, связаны с социальными ролями.

• Во-вторых, это означает, что будь обстановка мягче, цифры в опросах значительно изменились бы, эти люди могли бы себе позволить высказать истинное мнение.

• В-третьих, безусловно, среди них есть те, кто искренне поддерживает режим, но мы не знаем точно, какова их доля.

Есть еще один способ увидеть масштаб сопротивления, обратив внимание на структуру государственных расходов. Именно она послужит вторым индикатором, о котором я считаю важным поговорить. Поведение самого государства, сколько сил и денег оно тратит на то, чтобы не допустить политическую конкуренцию и обеспечить лояльность, является показательным.

Начнем с недопуска оппозиции к выборам. Единственный серьезный резон тратить ресурсы на это — опасения, что ей можно проиграть. Если оппозиция действительно ничтожна и представляет собой несколько процентов маргиналов, государству вряд ли нужны блокировки, цензура, уголовные дела, запреты организаций, огромный аппарат политического контроля, запреты на продажу зеленки (как это было в Тюмени), многолетние сроки за публичное несогласие и угрозы немедленно отправить на СВО протестующих.

Зачем государство вкладывает колоссальные финансовые ресурсы в военные контракты, пропаганду, субсидии, если все и так его поддерживают и лояльны?

Сами по себе точные цифры в этом случае не так важны. Важно то, как они меняются со временем. А они меняются. В бюджете на 2026 год расходы на «Национальную безопасность и правоохранительную деятельность» — полицию, Росгвардию, спецслужбы — выросли примерно на 13%, почти до 4 трлн рублей. Средняя по регионам выплата за подписание военного контракта достигла рекордных 1,8 млн рублей, региональные траты на вознаграждения «вербовщикам» в 2026 году выросли более чем вдвое — и при этом темпы набора контрактников снижаются. Если цена видимого согласия растет все быстрее, это говорит как минимум о растущем нежелании участвовать в происходящем.

Третий индикатор — видимое несогласие. Правозащитники признают политическими заключенными 1673 человека, и отмечают уголовное преследование 5500 человек по политическим мотивам, свыше 400 актов саботажа на железных дорогах и в военкоматах, статистика «террористических» преступлений (к этой категории относят, в том числе, и радикальные антивоенные акции), по данным МВД РФ в 2025 году, показала рекордные 2472 совершенных теракта (столько их было за предыдущие 20 лет), и это более чем в два раза превышает показатели 2024 года (1281 случай). Также я бы приняла во внимание индивидуальные и массовые протесты. Например, в 2022 году было всего 25 дней без задержаний на публичных акциях. С февраля 2022 по декабрь 2023 года на пацифистских выступлениях произошло 19 847 задержаний.

Кроме того, продолжают открыто высказываться и публичные фигуры. Например, Лида Мониава и Лев Шлосберг* отказались скрывать свое несогласие с властями и при этом отказались уезжать из России, понимая риски. Для Шлосберга они уже стали реальностью, в августе 2026 года суд приговорил его к 11 годам и 1 месяцу колонии за «фейки» и «дискредитацию» армии.

Наконец, около миллиона человек покинули страну в знак протеста. При этом понятно, что уехать сложно или по морально-этическим соображениям невозможно, но сколько тех, кто ответил бы отрицательно на вопрос: «Остались бы вы жить в России при действующем режиме, если бы у вас было гражданство другой страны и запас финансовой прочности на три года?»

Четвертый индикатор — скрытый протест. Под ним я имею в виду разнообразные скрытые практики, позволяющие сохранять гуманистические ценности и избегать милитаризации, сопротивление в пространствах школ, культура солидарности и взаимопомощи, стихийные сборы политзаключенным, волонтерские сети помощи, донаты независимым проектам.

…Итак, если смотреть только на публичное пространство, действительно может показаться, что оппозиции в России почти не существует. Но отсутствие политического представительства не равно отсутствию людей с оппозиционными взглядами. Скорее наоборот — чем больше ресурсов требуется государству, чтобы не допустить политической конкуренции, обеспечить лояльность, подавить открытый протест и контролировать частную жизнь, тем осторожнее следует относиться к выводу о существовании общественного консенсуса.

На мой взгляд, многие эксперты и аналитики сегодня пытаются оценить рыбку по ее способности залезать на елку, измеряя наличие оппозиции по тем формам поведения, которые последовательно делаются невозможными внутри России, а потом отсутствие наблюдаемого поведения принимают за отсутствие самих установок.

При этом я бы обратила внимание на еще один аспект. Значительная доля россиян отказывается иметь собственное мнение по поводу действий властей, СВО и пр. Это видно по тому, что в начале 2026 года доля тех, кто внимательно следит за событиями вокруг Украины, опустилась до минимума за всё время наблюдений «Левада-центра». Но я бы не стала относить это к деполитизации или апатии.

Думаю, ключевой вопрос здесь в том, какую цену людям придется заплатить за собственное мнение. Чем выше эта цена, тем меньше в нем смысла. Если наличие мнения заставляет вас признать, что вы соучаствуете в неприемлемом для себя, констатировать постоянный разрыв между внутренним несогласием и внешней демонстрацией лояльности, проще вовсе отказаться от идеи, что это мнение так уж нужно и должно существовать (в интервью данная установка выражается обычно фразами: «Им там, наверху, виднее», «А почему у меня должно быть мнение? Я же не принимаю решения, мое мнение ни на что не влияет»). Данный механизм позволяет людям сохранить базовое чувство безопасности, достоинства и избежать разрушительного когнитивного диссонанса. Отчасти он напоминает реакции женщин, переживающих насилие в семье, но на публику говорящих о большой любви к супругу, о том, что, может, она и вправду плохая жена и т.п.

Так формируется феномен массового эскапизма, выживание обеспечивается за счет ухода во «внутреннюю эмиграцию» и максимального сужения горизонта планирования до уровня повседневной, сугубо частной жизни.

Для государственной системы подобная стратегия граждан имеет двойственный эффект. В краткосрочной перспективе власть получает то, что ей необходимо, — иллюзию монолитной поддержки и гарантию отсутствия организованного сопротивления. Молчаливое большинство, выбравшее пассивный конформизм из инстинкта самосохранения, хорошо поддается управлению.

Лояльность, основанная исключительно на страхе издержек и избегании наказания, а не на идеологической убежденности, испаряется в момент кризиса. Экономист Тимур Куран назвал этот механизм «фальсификацией предпочтений» и именно им объяснял, почему падение режимов Восточной Европы в 1989 году оказалось столь внезапным: публичная поддержка, державшаяся на страхе, исчезла, как только цена несогласия упала. В случае серьезных потрясений такие граждане, как и во времена краха СССР, скорее всего, не станут защищать режим.

Анна Кулешова, социолог

* Внесены властями РФ в реестр «иногентов».