16 сентября по обе стороны границы, которой когда-то вообще не существовало, люди ждали одного и того же решения с противоположными чувствами. Одни надеялись на запоздалое возмездие, другие боялись обвинительного приговора людям, которых считали национальными героями.

В эту среду в Гаагу и Приштину словно на несколько часов вернулись эпизоды балканских войн тридцатилетней давности. Снова рвались гранаты — теперь, правда, дымовые и шумовые, — летели камни, вспыхивали фаеры, полиция теснила толпу.

На гаагском Маливелде, традиционном месте массовых демонстраций, собрались несколько сотен сторонников бывших командиров Освободительной армии Косово (ОАК), приехавших из разных стран Европы. После оглашения решения часть из них двинулась к зданию суда на Раамвег, забиралась на полицейские машины и швыряла в полицию камни.

В Приштине толпа с площади Скандербега отправилась к комплексу Европейской миссии в Косово (EULEX) у Косово Поля, где попыталась разгромить ее здание. Международные силы и косовская полиция тем временем усилили патрулирование сербских сел.

Поводом стал приговор четырем людям, которые для значительной части косовских албанцев по-прежнему не преступники, а освободители. Специализированные палаты и Специализированная прокуратура Косово в Гааге признали бывшего президента Косово Хашима Тачи и трех его соратников по руководству ОАК — Якупа Красничи, Кадри Весели и Реджепа Селими — виновными в военных преступлениях. Тачи и Красничи получили по 25 лет заключения, Весели — 18, Селими — 13. Это решение первой инстанции, которое может быть обжаловано.

Жертвами становились сербы, ромы (цыгане) и — что особенно болезненно для косовского национального мифа — сами косовские албанцы, которых подозревали в сотрудничестве с сербскими властями либо считали политическими противниками ОАК. Суд пришел к выводу о существовании преступного сообщества, целью которого было устранение таких противников посредством незаконных задержаний, насилия и убийств.

Тачи оказался в приговоре не просто политическим руководителем, не сумевшим уследить за подчиненными. Как член Главного штаба ОАК и руководитель ее политического управления он, по выводам суда, играл ключевую роль в формулировании и осуществлении общей цели, лично участвовал в преступлениях и подстрекал к их совершению. Суд установил, что Тачи знал о преступлениях против людей, объявленных противниками ОАК, однако не предпринимал мер, чтобы остановить их или наказать виновных.

Сходным образом суд обозначил ответственность остальных.

• Кадри Весели участвовал в выявлении и преследовании противников ОАК, содействовал совершению преступлений и, зная о происходящем, не принял мер для их предотвращения;

• Реджеп Селими, член Главного штаба и главный инспектор ОАК, сыграл важную роль в создании оперативных зон и подразделений армии — суд признал доказанными его участие в общей преступной цели и подстрекательство к преступлениям;

• Якуп Красничи, член Главного штаба, представитель и одно из публичных лиц ОАК, участвовал в формировании политики целенаправленного давления на тех, кого движение считало своими врагами, знал о многочисленных преступлениях и также не предпринимал мер для их прекращения.

Одновременно Гаага провела черту, чрезвычайно важную для Приштины. Всех четверых оправдали по шести обвинениям в преступлениях против человечности: суд решил, что прокуратура не доказала «вне всяких разумных сомнений» существование широкомасштабного либо систематического нападения, направленного именно против гражданского населения.

Что это вообще за суд?

Тут возникает вопрос, который в подобных историях обычно скрывается за словом «Гаага»: кто именно дал группе иностранных юристов право посадить человека в тюрьму на четверть века, а по закону этого суда — и пожизненно?

Ответ несколько парадоксален: в конечном счете — само Косово.

Специализированные палаты — не Международный уголовный суд и не продолжение знаменитого Международного трибунала по бывшей Югославии. Юридически это часть судебной системы Косово, только вынесенная за пределы страны и укомплектованная иностранцами.

В свое время после доклада Парламентской ассамблеи Совета Европы о предполагаемых преступлениях ОАК Евросоюз создал специальную следственную группу. Когда следователи сообщили, что собранных материалов достаточно для предъявления обвинений, возник вопрос, кто и где способен провести процесс, защищенный от политического давления и запугивания свидетелей.

В 2015 году парламент Косово изменил конституцию самопровозглашенного государства, добавив статью 162, и принял специальный закон о Специализированных палатах и прокуратуре. Именно этот закон обеспечил суду юрисдикцию и возможность назначать многолетние и пожизненные сроки.

Почему суд оказался не в Приштине, а в Нидерландах — тоже не техническая деталь.

Во главе этого необычного аппарата сейчас стоит болгарская юристка Екатерина Трендафилова. До назначения президентом Специализированных палат она девять лет была судьей Международного уголовного суда, до этого преподавала уголовное право, участвовала в реформировании уголовно-процессуального законодательства своей страны. Международная отборочная комиссия рекомендовала ее на должность президента суда, которую она занимает с января 2017 года.

Но сама Трендафилова Тачи не судила. Президент Специализированных палат назначает конкретные судебные коллегии из специального международного реестра. Приговор Тачи и его соратникам вынесли американец Чарльз Смит III, немец Кристоф Барте и швейцарец Генаэль Меттро; ирландец Фергал Гейнор был резервным судьей. За каждым — многолетний опыт национального или международного уголовного правосудия, включая дела о военных преступлениях. Кандидатов проверяет независимая международная комиссия, после чего в реестр их включает глава миссии EULEX в качестве уполномоченного лица по назначению судей. Уже из этого реестра президент суда формирует коллегии для конкретных процессов.

Так что перед нами не несколько иностранцев, собравшихся для того, чтобы судить балканских командиров, а довольно причудливая юридическая конструкция: косовский суд, учрежденный косовской конституцией и законом, но намеренно отданный в руки иностранных судей и физически вывезенный в Гаагу.

Путь Тачи в Гаагу

До самого бывшего президента Косово и его соратников гаагское следствие добиралось почти десять лет. После доклада Совета Европы 2011 года расследование вела специальная группа ЕС. К 2014-му она заявила, что материалов достаточно для обвинений. Но специально предназначенный для этих дел суд Косово создал только в 2015 году, а полноценно заработал он еще позже. В апреле 2020 года прокуратура наконец передала обвинение против Тачи, Весели, Селими и Красничи в суд, в ноябре оно было утверждено — и только тогда появились ордера на арест.

Никто из четырех подсудимых не пытался укрыться в горах. Что касается конкретно Тачи, то, узнав о подтверждении обвинения, действующий тогда президент Косово сам сложил свои полномочия. Он объяснил это тем, что не хочет представать перед судом в качестве главы государства и ставить под удар институт президентства. После этого он подчинился процедуре передачи в Гаагу.

Почему не бежал?

В случае Тачи ответ в значительной мере содержится в его политической биографии.

Побег означал бы практическое признание нелегитимности суда, который само государство Косово согласилось создать под сильнейшим давлением своих западных союзников, и одновременно нанес бы удар по международной легитимности страны. Человек, считающий себя одним из основателей нового государства, мог объявить созданный этим государством суд вражеским и уйти в подполье — но тогда из героя освободительной войны он немедленно превращался бы для внешнего мира в беглого обвиняемого.

О мотивах трех остальных можно говорить осторожнее: они также отвергали обвинения и выбрали защиту в суде.

Свои герои, свои преступники

Именно поэтому нынешний приговор немедленно породил две совершенно разные реальности.

В Белграде его восприняли как запоздалое юридическое подтверждение того, что руководство ОАК совершало военные преступления. Но удовлетворение почти сразу смешалось с возмущением из-за оправдания четверки в отношении преступлений против человечности.

Вице-премьер и министр внутренних дел Сербии Ивица Дачич назвал эту часть решения попыткой «преуменьшить масштаб сербских страданий». Президент Республики Сербской Милорад Додик, один из главных политических лидеров боснийских сербов, назвал приговор «карикатурой на правду», раз убийства сербов не были квалифицированы именно как преступления против человечности. Сербский член трехстороннего Президиума Боснии и Герцеговины Желька Цвиянович напомнила, что решение первой инстанции может измениться в апелляции, но сослалась на прежний негативный опыт сербской стороны в гаагских процессах.

В Приштине все выглядит наоборот. Ветеранские организации ОАК объявляют суд несправедливым и обвиняют его в обслуживании интересов Сербии и России. Косовские власти выражаются осторожнее, одновременно поддерживая семьи осужденных и подчеркивая: приговор не окончательный, а саму освободительную борьбу суд преступной не признал.

Чтобы понять разницу в реакциях, достаточно взглянуть через бывшую линию фронта.

Для огромной части косовских албанцев Тачи, Весели, Селими и Красничи занимают в национальной памяти место героев освободительной войны. Для многих сербов сходным образом покойный Ратко Младич, несмотря на приговор за геноцид, преступления против человечности и военные преступления, остался генералом, который «защищал свой народ».

58-летнего ныне Хашима Тачи особенно трудно отделить от истории рождения Косово. В феврале-марте 1999 года он возглавлял косовско-албанскую делегацию на переговорах в замке Рамбуйе под Парижем. Франция и Великобритания собрали там представителей Белграда и косовских албанцев при активном участии США, России и других держав, пытаясь дипломатическим путем остановить вооруженный конфликт, вошедший в историю как Косовская война. Предлагалась широкая автономия Косово внутри Югославии и ввод международных сил, которые должны были гарантировать соглашение.

Албанская делегация после колебаний документ подписала. Югославская сторона отказалась принимать его военную часть, прежде всего — размещение сил НАТО. Дипломатия закончилась провалом, а 24 марта 1999 года НАТО начало 78-дневную воздушную операцию против Югославии.

Через девять лет Тачи уже как премьер-министр стал одним из главных политических лиц провозглашения независимости Косово. Для его сторонников это биография основателя государства. И здесь возникает почти непреодолимый конфликт между судом и национальной памятью.

По другую сторону бывшей югославской линии фронта приговоры сербским командирам, которых многие считали защитниками своего народа, десятилетиями воспринимались сходным образом — как приговор собственной истории войны.

Поэтому осуждение Тачи вряд ли сам по себе приблизит Белград и Приштину. Скорее каждая сторона получила еще один документ для собственного архива исторических обид. Белград будет ссылаться на установленные Гаагой убийства, пытки и систему тюрем ОАК. Приштина — на оправдание по преступлениям против человечности и прямое заявление суда, что легитимность освободительной борьбы Косово предметом процесса не являлась.

Москва тоже получает удобный сюжет. Не случайно косовские ветераны заявили, что приговор удовлетворяет интересы Сербии и России. Для российской дипломатической аргументации процесс дает возможность снова возвращаться к 1999 году и напоминать: тяжкие преступления совершали и представители той стороны конфликта, которую поддержал Запад.

Но сам приговор ставит этому аргументу предел: суд не объявил преступной ОАК как организацию, не пересмотрел вопрос независимости Косово и тем более не рассматривал законность операции НАТО.

Судьи чужой ненависти

И тут возникает более общий и, пожалуй, самый неудобный европейский вопрос.

Старая, поседевшая Европа volens nolens оказалась судьей балканских войн.

Причем в буквальном смысле. Болгарка формирует международные судебные коллегии; американец, немец и швейцарец сидят в тихом зале на Раамвег и спустя почти три десятилетия юридическим языком разбирают то, что происходило в косовских деревнях, лесах и импровизированных тюрьмах: кто приказал схватить человека, кто его допрашивал, кто бил, кто знал об убийстве, кто имел возможность остановить происходящее и не остановил.

Вряд ли Европа когда-нибудь стремилась именно к этой роли. Но после распада Югославии она получила ее вместе со всеми остальными последствиями собственного вмешательства на Балканах.

Сначала европейские столицы пытались остановить войны дипломатией. Потом Европа принимала сотни тысяч беженцев. Затем НАТО вмешивалось военной силой. Потом европейские дипломаты годами учили новые балканские государства жить в мире, отправляли туда полицейские и судебные миссии. И, наконец, оказалось, что некому больше разбирать преступления людей, которые дома всё еще считаются национальными героями.

Это неблагодарная работа, потому что приговор почти бессилен против коллективной памяти.

Но у суда и нет такой задачи. Она куда скромнее — и именно поэтому, возможно, важнее. Международное уголовное право пытается вытащить отдельного человека из-под защиты большой исторической формулы: «наши делали это ради народа». Война всегда предлагает моральное убежище. Наши убивали, потому что защищали нас. Ваши убивали, потому что они преступники. Наш заключенный — герой. Ваш — убийца. Суд пытается убрать слова «наш» и «ваш» и оставить перед собой одного человека и один вопрос: что именно он сделал другому человеку?

Прошло почти тридцать лет. Полевые командиры успели стать президентами, президенты — заключенными, генералы — стариками. Сама Европа тоже стала старше, осторожнее и, пожалуй, гораздо менее уверена в собственной способности переделывать чужую историю.

Но достаточно одного приговора, чтобы над площадями Приштины поднимались красно-черные албанские флаги, а из Белграда снова звучало слово «Гаага» — с тем недоверием, которое сопровождает международные процессы о югославских войнах еще со времен трибунала по бывшей Югославии.

Суды научились заканчивать уголовные дела. Балканы пока гораздо хуже научились заканчивать войны.