Вы когда-нибудь были в детском хосписе?

Для меня тема детей очень чувствительна. Мой фотопроект шестилетней давности был основан в том числе и на страхе потерять родного ребенка.

Впрочем, не менее страшно, когда ребенок умирает внутри взрослого человека. С этих пор он начинает свою взрослую игру — жестокую, беспринципную, с ухмылкой и кулаками.

А есть дети, которым не суждено стать взрослыми. Они останутся детьми навсегда, как Питер Пен. Но эти дети получают любовь до последнего дня своей жизни. Дарят ее люди, подобные Лиде Мониаве.

Мое пересечение со сферой паллиативной помощи произошло вскользь, почти по касательной. Один из хосписов Санкт-Петербурга искал фотографа, чтобы исполнить мечту четырнадцатилетнего мальчишки — научиться профессионально фотографировать. Начались встречи — по часу-полтора. Я возвращался из хосписа и душил в себе слезы после общения с Толиком, а он оставался там и жил свою лучшую жизнь. Он жил сегодняшним днем, а я думал о завтрашнем — оттого и было горько и обидно. Он никогда в разговоре не упоминал тему смерти. Его интересовала фотография.

Толя носил красную клетчатую куртку — такую же, как у меня. «Как интересно совпало, — говорила его мама, смотря на нас, — ваша встреча неслучайна». Я приносил ему книги по фотографии, давал советы по свету, композиции, а он мне рассказывал, что каша с утра была вкуснее, чем обычно, и что Настя наконец-то разрешила ему отвезти ее в коляске к процедурному кабинету. Он и сам был на костылях; как он еще умудрился везти перед собой коляску, не представляю. Толе ампутировали одну ногу выше колена. Я не расспрашивал его об этом. Всё, что я знал, — это то, что у него был рак в угрожающей стадии.

Волонтеры собрали Толику деньги на фотоаппарат и принтер, чтобы парнишка мог печатать снимки. Его мама не могла себе позволить такие траты — она собирала деньги на протез для сына. Несколько раз мы с ним беседовали в переговорной, где стены украшали цветные рисунки, а окно выходило на детскую площадку хосписа. Еще Толик водил меня в другую часть здания в «красный уголок» — место с алтарем, иконами и свечами. Зажгли одну из них, постояли, помолчали. Каждый раз, когда в хосписе кто-то умирал, здесь зажигались свечи и читалась молитва, это я уже узнал после.

На шоу мыльных пузырей, проводимое для подопечных хосписа, Толя не пришел. «Там малышня одна будет, и ко мне тетя приезжает, хочет свозить куда-то погулять», — ответил мне тогда Толик на мое предложение пойти на представление. Толе в этом плане повезло — он не был привязан к хоспису, как другие подопечные. На празднике все веселились, аниматоры выдували огромные мыльные пузыри и помещали внутрь смеющихся детей. Дети были счастливы. Они были рады, что, кроме их родителей, есть люди, которым они небезразличны, которые заботятся о них.

А потом я сдался, сказал себе, что больше не смогу. Перестал приезжать. В то время я тяжело и со скрипом менял одно место работы на другое. С Толиком мы еще некоторое время общались во «ВКонтакте». Последнее фото от мальчика пришло 17 августа 2017 года: кроссовки, висящие на проводе, натянутом над жилыми домами. Черно-белое.

Прошло уже больше восьми лет, а образ Толика в красной курточке застыл шрамом на моем сердце. Его страницу во «ВКонтакте» заблокировали, но я помню, что до этого долгое время у него висел статус «стоя на краю в шаге от неизвестности».

Все эти годы меня мучила мысль: что я мог сделать? Хотя мыслей на самом было куда больше — целый клубок. Хоть как-то структурировать и осознать их мне помогла Вероника Шутова, которая до последних дней жизни оказывала психологическую поддержку Толе. И не только ему, но и многим другим подопечным хосписа. Ее мысли об утрате и печали я привожу ниже. Надеюсь, они тоже кому-то помогут справиться с болью от утраты и посмотреть на нее с другой стороны.

1. Первая мысль: печаль возникает не только не из-за утраты человека, а в том числе из-за утраты части себя. Когда умирает человек, заканчиваются отношения или рушится мечта, человек теряет не только объект привязанности — он теряет версию себя, которая существовала бы рядом с этим объектом. Эта печаль касается не только смерти, но и, например, развода. После развода теряется не только партнер, но и роль мужа или жены. После смерти родителей человек перестает быть чьим-то ребенком. Поэтому многие горюют по себе прошлому больше, чем по самому событию.

2. Самая тяжелая потеря (и это вторая мысль) — это не то, что ушло, а то, что не успело случиться. Люди страдают не только по реальному прошлому, но и по несостоявшемуся будущему. Мы оплакиваем ненаписанные книги, нерожденных детей, неслучившиеся путешествия или разговоры, которые никогда не состоятся.

3. Третья мысль: печаль — это цена способности любить время. Печаль появляется только потому, что мы способны связывать прошлое, настоящее и будущее в единую историю. Обычно печаль воспринимается как слабость или проблема. Но чем сложнее внутренний мир человека, тем глубже он способен печалиться. Думали когда-нибудь об этом? Печаль является следствием развитого сознания, и невозможно иметь глубокие привязанности без риска глубокой печали.

4. Следующая мысль о том, что иногда мы горюем по тому, что сами добровольно отпустили. Можно страдать из-за того, от чего мы отказались осознанно и правильно. Иногда люди думают: если решение было верным, то грустить не о чем. Это не так. Можно печалиться по токсичным отношениям, по профессии, которая разрушала, по городу, из которого необходимо было уехать. Правильный выбор не отменяет утраты.

5. Пятая мысль: печаль — это не реакция на отсутствие, а попытка сохранить связь. Психика не хочет забывать потерянное, она хочет найти форму отношений с ним. Популярная культура учит нас «отпустить и забыть», но это работает иначе. Многие связи продолжаются и после утраты. Внутренний диалог с умершим нормален, потому что задача горевания — не разрыв связи, а ее преобразование. Человек умирает, а отношения с ним продолжают жить.

6. Шестая мысль заключается в том, что человек страдает не от потери события, а от разрушения предсказуемости мира. Боль возникает потому, что рушится ощущение порядка и безопасности, а мир начинает казаться чужим. Горе связано с неожиданным разрушением привычной картины реальности.

7. Седьмая мысль: иногда печаль — это форма благодарности. Печаль может быть противоположностью неблагодарности. Обычно грусть считают негативной эмоцией, но мы печалимся только о том, что имело ценность. Если мы сильно печалимся, это свидетельствует о значимости пережитого. В некоторых случаях печаль является продолжением любви.

8. Восьмая мысль: мы горюем неодинаково. Каждый теряет свой уникальный мир. Поэтому после смерти одного и того же человека разные люди переживают абсолютно разные потери.

9. Девятая мысль: самая незаметная печаль связана не с людьми, а с уходом жизненных эпох. Многие тяжелые переживания связаны с завершением определенного периода жизни: последнее лето детства, последний день в родительском доме, последний день молодости, последний шанс быть кем-то прежним. О таких потерях редко говорят, и люди часто не понимают, что переживают именно горевание.

10. И десятая мысль: глубина печали показывает не масштаб потери, а масштаб вложенной жизни. Поэтому две одинаковые утраты могут переживаться совершенно по-разному — важно количество смысла, которое мы куда-то вложили. Иногда потеря домашнего животного переживается тяжелее, чем потеря дальнего родственника, потому что наша психика скорбит по значению, а не по формальному статусу.

Каждый год только в «Доме с маяком» умирает больше 100 детей. Каждый из них, помимо прочего, уносит с собой и часть тепла тех людей, которые были с ним рядом до последнего вздоха.

P.S.

Мы, ставшие «иноагентами» волей того же государства, что преследует Лиду Мониаву из «Дома с маяком», поостережемся давать реквизиты фонда и объяснять, как можно помочь детям, которые никогда не станут взрослыми. Вдруг это же циничное государство решит отыграться и на них. Но все реквизиты, объяснения о том, что нужно «Дому с маяком» и другим детским хосписам, легко можно найти в интернете.