Дорога, поле, разлив реки, «широка степь» — всё это образы, выражающие нечто самое основное в русской «низовой» картине мира. Самое неизменное, сущностное. Вероятно, подходящим здесь аналогом из рефлексивной философской лексики будет понятие воли. И если принять этот аналог, то условная русская воля будет очевидно являть собой нечто весьма несхожее с условной западной волей.

***

В западном культурном контексте начиная с античных времен воля есть прежде всего целенаправленность, находящаяся в тесной связке с индивидуальной и свободомыслящей стороной человеческой души.

В трагическом и эпическом искусстве древних греков это способность сопротивляться давлению рока и та дерзость («гибрис» на греческом), что мотивирует человека самому бросать вызов роковым силам. В дальнейшем, с развитием философской мысли, это не столько сопротивление и вызов, сколько согласование действий человека с «высокой добродетелью», что, впрочем, не отменяет сопротивлений и дерзких выпадов в отношении всего, что «добродетельным» не является.

Позже, для западноевропейского, «фаустовского» человека воля — это освоение и обустройство нового пространства. Как внешнего, географического, так и внутреннего, смыслового.

Это путь от точки настоящего к точке совершенного будущего, от человека к сверхчеловеку. По крайней мере, так было долгое время, и на этом построилась цивилизация, самая глобальная из известных.

***

Совсем иным смысловым наполнением обладает «русская воля». Она не имеет драматической целеустремленности, не исторична. Подобна тому бескрайнему и бесцельному состоянию природы, о котором поется в русских песнях. Эта воля не про достижение, а про растворение. Нет определенности, нет тяготения к смысловой завершенности. Интенциональность еще не пробудилась.

Но отсутствие направления и определенности не означает для «русской воли» неподвижность. Она есть скорее не выраженность целей, смыслов и форм, а не лишенность желания их иметь.

Воля здесь — это желание иметь желания, но одновременно сюда встроен и некий базовый пессимизм, для которого изначальна ясна иллюзорность и тленность всего желаемого. Стремление выйти наружу, в мир конечных форм, и ощутить смысл этих форм сочетается здесь с внутренней статичностью, которую можно назвать как «глубинным покоем» души, так и просто энтропией или нехваткой сил, чтобы жить в активности.

Это сочетание делает из «русской воли» своеобразный феномен, где вдохновляющий порыв к воплощению, к реализации себя гаснет уже вскоре, на ранних стадиях, натолкнувшись на энтропию и статичность души, которая из века в век закрепляется «народной культурой» в образах бескрайнего и бесцельного нечто. Начав целеустремленное движение к миру и к проектам по совершенствованию собственной формы, «русская воля» быстро возвращается назад, к своей изначальной бесформенности, к базовому пессимизму. И вернувшись, как будто говорит сама себе: «Всё это была лишь иллюзия». Такова динамика «русской воли.

***

Насколько подобное состояние воли можно называть непосредственно русским феноменом? Является ли оно особенностью русского характера, его неотчуждаемой экзистенциальной, психологической матрицей?

Лишь в той мере, в которой культура в качестве идентификационного центра управления провозглашает это неотчуждаемым и врожденным. Культура — как низовая, так и официально-государственная, и церковно-православная — производит и внедряет определенную фиксирующую установку, на основе которой всякий индивид, живущий в поле этой культуры, получает устойчивое представление не только о том, что он русский, но и о том, что значит правильным образом быть русским.

Отмеченные свойства «русской воли» есть также установочные, внушенные свойства, закрепленные лишь многовековой привычкой воспроизводства культурного кода, выраженного в том числе и через народную песню. Люди, векам поющие о бескрайнем и бесцельном, естественным образом переносят в себя и усваивают то, о чем поют.

По сути, «русская воля» есть зафиксированная в коллективном дискурсе установка на неудачу, тщетность или, с учетом православного влияния, греховность самодеятельной активации воли. Если это признано, то следующий шаг состоит в делегировании активации к более авторитетному волевому носителю — собственно, к власти.

Другими словами, понятия «русский» и «русская воля» — это прежде всего определенный уклад мысли, поставленный на поток циклического воспроизводства. Поэтому едва ли не главным врагом и главной опасностью для такого воспроизводства и его бенефициаров всегда являлось нециклическое, свободное мышление. Другими словами, инакомыслие.

***

Мысль, стоящая за «русской волей», — это мысль, с одной стороны, о бескрайнем и бесформенном, а с другой — о том, что всякая индивидуальность и особость выглядят перед этой бескрайностью достаточно обреченно. Об этой мысли и говорит русская песня. О том, что индивидуальное и особое не состоялось, да, по сути, и не может состояться. Делает шаг вперед, колеблется, останавливается и как будто задает себе вопрос: а не вернуться ли обратно, в лоно, в родственную безосновность, где не слышен тревожный шум исторического становления? И возвращается.

Мысль внушает русскому человеку: индивидуальное есть тягость. Подать, которую надо выплачивать по необходимости (раз уж так случилось, что ты явился в этой обособленной форме и до известной поры в ней заперт). Выплаты идут в пользу того, что индивидуальному противоположно, — в пользу бесформенно-бескрайнего, самым понятным материализованным аналогом которого выступает, с одной стороны, стихийно-природное, с другой — социально-безлично-коллективное. А поскольку осью координат и гарантом второго является власть, в которой нераздельно смешаны как физические, так и метафизические механизмы авторитета и принуждения, то вывод для русского сознания здесь очевиден: индивидуальное должно быть отдано в распоряжение власти. Авторитет и принуждение власти должны быть безоговорочно приняты.

Той очень расхожей среди русских людей «правды», по которой индивидуальное всегда должно уступать коллективному, особенное — общему, а личное должно быть в услужении у «народного». Или, с учетом того, что удерживает в единстве и стабильности русское «общее» и «народное», всё личное и особенное должно быть в услужении у церковного и государственного.

***

Конечно, всегда остается еще тот вариант, когда «русская правда» начинает восприниматься без всякого опосредования в лице церкви и государства как нечто чисто стихийно-природное, чисто бескрайне-бесцельное. Тогда эта «правда» предстает как бунт, тот самый «бессмысленный и беспощадный», в котором всякая индивидуальность, обособленность обесценивается и идет на слом в угоду обезличено-коллективному. В таком воодушевляющем эйфорическом обесценивании состоит едва ли не главный нерв, неписаный и безусловный «закон бунта». Даже самые яркие фигуры русского бунта — его вожди — остаются на плаву истории лишь до тех пор, пока подчинены этому закону.

Как в той известной песне фольклориста и поэта XIX века Дмитрия Садовникова, ставшей едва ли не самой расхожей квинтэссенцией казачьей народной песни, где харизматичный и суровый «разбойный атаман» Стенька Разин должен бросать за борт полюбившуюся ему хрупкую персидскую княжну в угоду нарастающему ропоту своей «вольной ватаги».

Впрочем, русский бунт никогда не бывает слишком долгим, ибо бескрайнее и бесцельное проявляется здесь в виде радикального зажигательного порыва, но строить на этом постоянное существование невозможно. Как правило, уже вскоре стихийное возбуждение от процесса разрушения и обесценивания индивидуальных форм довольно естественно переходит в состояние стихийной покорности и податливости перед лицом куда более привычной и стабильной бескрайности и бесцельности власти русского государства. Но не меняется одно, главное: индивидуальное и особенное подчиняется, обесценивается и в итоге на корню разрушается и в том и в другом варианте.

***

Можно ли говорить, что индивидуальное и особенное — это тягость преимущественно для русской мысли, для «русской правды»? Разумеется, нет. Установка мысли на то, что особенное должно капитулировать перед общим, обесцениваться перед ним и поступать к нему в распоряжение, характерна абсолютно для всех социумов. Но для одних это как стадия развития, для других — как искушение. Для третьих — единственный возможный путь. Однако даже самое «индивидуализированное» общество может в какой-то момент перейти к такой картине мира. Возможность перехода всегда висит над всеми.

Возможно, у всякого человека возникает этот вопрос, эта мысль: что есть мое отдельное, конечное «я» в отношении этого бескрайнего окружающего бытия, превосходящего мою отдельность по всем позициям? Возможно, не у всякого. Но, вероятно, нет такого сообщества людей, где бы не нашлось никого с этой мыслью. И другой вопрос: что люди с этой мыслью делают, если она уже возникла? С учетом того, что эта мысль не из приятных и расслабляющих. Она очень тревожна и, наверное, даже жестока по отношению к мыслящему ее. Здесь начинается вопрос выбора.

Если допустить, что мысль об отношениях особенного и общего приходит в той или иной форме ко всем людям, то, вероятно, самый расхожий выбор подавляющего большинства в том, чтобы эту мысль как можно скорее и основательнее вытеснить. Забыть о ней.

«Так устроена жизнь», — говорят люди, и это значит, что они полностью перестают думать о том, как она устроена. Особенности людей заключаются здесь лишь в особенностях их физических тел и социальных статусов, но никак не связаны со свободной уникальностью их чувств и мыслей. Рефлексия стоит на отметке ноль. Вместо нее пользуются содержанием тех политических, религиозных и прочих «буклетов», которые на текущий момент пребывают в наибольшем ходу и на корню устраняют появление проклятых тревожных вопросов.

Впрочем, такое сознание и существование совершенно не интересно ни для философии истории, ни для философии человека. Интересно же там, где проклятые вопросы есть. И есть варианты ответа на них.

***

По сути, существует два стратегически значимых варианта ответа на вопрос об отношениях особенного и общего. Два варианта выбора. А между ними — множество нюансов.

Один вариант состоит в том, что особенное, индивидуальное отстаивает свою ценность и воспринимает общее пространство и общие представления или как вызов, или как предмет исследования и познания. Опираясь прежде всего на собственное наитие и таланты, особенное порождает больше вопросов и гипотез, чем прямых ответов и аксиоматических утверждений. По отношению к общему оно находится в подвижной, нестабильной, экспериментальной позиции — человек, делающий ставку на самого себя, никогда не знает с определенностью, к чему это может его привести. Поэтому для него остается лишь один способ убеждения в своей правде — рисковать и пробовать эту правду в деле. Времена, в которых преобладает особенное, — это сложные, неоднозначные и наиболее интересные времена.

Другой вариант связан с тем, что человеческий выбор сознательно делается в пользу общего. В пользу общих идей и представлений. Это совсем не обязательно те идеи, что наиболее распространены и расхожи. Общее, которое выбирают некоторые люди, может быть совершенно непопулярным, маргинальным относительно наиболее общих представлений текущего времени. Может быть даже прямо враждебно текущему времени. Но что в целом характерно для человека, сделавшего ставку на общее, — он тот, кто отдает себя в служение. Тот, кто признает превосходящую значимость избранного общего над своим и вообще над всяким, признает особенным. Человек, отдавший себя идее. Растворивший себя в идее. Индивидуальное здесь сознательно капитулирует.

И еще одно заметное различие между теми, кто выбирает особенное, и кто — общее. Первые, полагаясь преимущественно на самих себя, не могут не развивать собственные таланты и способности. Ибо лишь так они могут выдерживать давление окружающей и обезличивающей социальной среды, оставаться не поглощенными ею. И вероятно, главная способность, сохраняющая индивидуальность, — это повышенная способность к критическому мышлению. Именно она позволяет не впадать в ложные отождествления и сохранять собственное лицо. Другими словами, индивидуализм неизбежно сопровождается эволюцией критического разума.

С другой стороны, для сторонников общих идей критический разум, как, собственно, и в целом саморефлексия не являются необходимой ценностью. Более того,

Вероятно, потому среди тех, кто предпочел общее особенному, не так часто можно встретить философствующих и вообще отвлеченно размышляющих людей.

Возможно, это покажется странным, но именно сторонники особенного, индивидуалисты способны достигать своим мышлением максимально общих, универсальных идей благодаря тому свойству критического ума, которое не останавливается на предпочтительных основаниях и ведет всё дальше и дальше, до тех пределов, за которые сознание уже в принципе не может продвигаться. Так действовало мышление Сократа и в целом всех тех, кого можно называть философами. В то время как сторонники общего, изначально взявшие свои избранные идеи за первое и последнее основание, не идут вперед, в неизвестность новых вопросов, но замыкаются в циклическом круговороте уже знакомых и столь приятных для себя обобщений.

***

На «верхних этажах» русской культуры амбивалентность особенного и общего довольно неплохо осознавалась. Наверное, высшей точки это осознание достигает в философии «экзистенциального персонализма» Николая Бердяева — например, в его работе «Философия неравенства». Но еще в XIX веке весьма известным и обсуждаемым становится публицистический текст И.С. Тургенева «Гамлет и Дон Кихот», где на примере литературных протагонистов рассматривается человеческий путь через особенное и через общее.

Следуя мысли Тургенева, большинство людей получает свой мотивирующий идеал извне, в готовом виде, в уже исторически сложившихся формах. Эти люди не рассуждают о нем и не сомневаются. Они ему служат. Но есть и те, кто всякую претендующую на центральную роль идею подвергает анализу и забрасывает вопросами до тех пор, пока она либо не войдет в согласие с его внутренним миром, либо не будет окончательно отвергнута. Первый вариант представляется образом Дон Кихота, второй — образом Гамлета. Для первых основа и смысл их существования находится вне их, в чем-то, что признано ими за высшее. Для вторых — в них самих, в их собственном неотчуждаемом «я».

Когда условный Дон Кихот имеет отчетливый и несомненный идеал, то его жизнь наполнена энергией и силой. Но если идеал начинает колебаться и в конечном итоге теряет в глазах своего поклонника объективную значимость, это для Дон Кихота радикальная катастрофа. Жизнь обессмысливается, мотивация исчезает. Как для литературного Дон Кихота из романа Сервантеса, который не в состоянии физически пережить крушения своего «рыцарского мифа», отрекается от самого себя и завещает наследникам никогда не брать в руки рыцарских романов.

Совсем по-иному обстоит дело с условным Гамлетом. Он начинает с сомнений и колебаний, которые, по сути, никогда и не покидают его. Но если некая идея принимается и внутренне согласуется с его «я», то уже никакие внешние обстоятельства не могут его разочаровать или тем более заставить от этой идеи отречься. Идея становится частью его «я», глубоко интериоризируется в природу «я». Притом что «гамлетовские вопросы» — т.е. критическое мышление — не исчезают.

Отсюда такое различие между литературным финалом «Дон Кихота» и «Гамлета». В первом герой отрекается от идеала и сокрушается духом, во втором — доводит свою миссию до глобальной и трагической развязки, не теряя при этом характерного стоического равновесия.

***

То, что называется «русской волей», можно сравнить с тем положением, в котором оказывается литературный Дон Кихот в конце своего пути. Это положение капитуляции. С тем различием, что «русской воле» не нужен весь этот долгий путь, который проходил странствующий рыцарь, прежде чем натолкнуться на иллюзорность своих идеалов. Ибо «русская воля» в лице большинства своих носителей изначально убеждена в такой иллюзорности. И потому не видит смысла ни в странствовании, ни в рыцарстве. Можно ли называть такое своего рода жизненной мудростью?

Это было хорошо заметно, например, полвека назад по тому, что на исторических стеллажах советских детских библиотек самыми зачитанными, порванными и подержанными были книги с биографиями великих греков и римлян Плутарха или знаменитый увесистый том «Мифы и легенды Древней Греции» под редакцией В. Куна.

Но по мере того как «русские дети» вырастали, вокруг них всё больше и больше сжималась кольцом та стратегия, что считается единственной верной и безупречной, — стратегия той «русской правды», по которой всякая единица есть не единица, а «ноль» и «вздор». Особенное в услужении у общего, личное — у «народного» и так далее. Герои Плутарха уходили в небытие.

***

Что еще превращает русского человека из потенциально особенного существа в элемент общего, бескрайнего, бесформенного и бесцельного «народного» бытия и сознания даже в том случае, когда русская церковь и государство стоят в стороне? Общее, фоновое настроение и состояние тех, кто уже стал этим «народным» элементом. Бескрайность и бесцельность, передаваемая по горизонтали, от одного к другому, как эпидемия вируса, через своего рода воздушно-капельное взаимодействие.

«Русская воля» без надзора церкви и государства не становится волей субъектной, индивидуальной. Не становится гамлетовской волей. Она избегает всякой оформленности и как следствие — всякой ответственности за саму себя. Естественное предпочтение этой воли — раствориться в окружающем пейзаже, как социальном, так и природном. Раствориться в людях, в равнинных просторах, полях и дорогах. Об этом едва ли не центральный лейтмотив русских народных песен — уход в «чисто поле» и «широку степь»:

Далеко, далеко
Степь за Волгу ушла.
В той степи широко
Буйна воля жила.

Часто с горем вдвоем,
Но бедна да вольна,
С казаком, с бурлаком
Там водилась она.

Знать, в старинный тот век
Жизнь не в сладость была,
Что бежал человек
От родного села.

Отчий дом покидал,
Расставался с семьей
И за Волгой искал
Только воли одной.

Жизнь в мире исполнена риска, тревожна и тягостна для любого без исключения индивидуального существа. Но есть те, кто свою индивидуальность сохраняет и принимает риски и тяготы как вызов. И есть те, кто от индивидуальности отключается, тем самым снимая избыточное напряжение от рисков и тягот, которые видятся ему не вызовом, но исключительно злым бременем. С одной стороны (и в первую очередь), каждый человек выбирает то или другое исключительно сам. Форма и статус собственного существования. Экзистенциальный выбор.

С другой стороны, есть очень сильный фактор, который влияет на выбор каждого. Этот фактор — культура. Культура как смысловое идентификационное пространство, в котором человек себя обнаруживает сразу же по факту рождения и в котором находится до конца своих дней, если, конечно же, не сменит локацию и язык. Разумеется, культура и в пределах одной локации и одного языка весьма неодномерна. Скорее надо говорить о нескольких культурах, среди которых есть прямо противоположные, резко антагонистичные друг к другу, хотя их носители живут бок о бок и пользуются общей речью. Но всё же есть то, что называется мейнстримом. Некий культурный контекст, занимающий центральное место «по умолчанию». Тот, который более всего поддержан ресурсами: как ресурсом властным (и соответственно, экономическим), так и ресурсом социального количества, т.е. тем большинством, что разделяет самую расхожую картину мира.

В случае с «русской культурой» этот мейнстрим построен на принципиальной капитуляции особенного перед общим. Эту капитуляцию также можно назвать предварительной, т.к. она провозглашается заранее, до того, как особенное и общее вступят в контакт. Особенное принижено и дисквалифицировано заранее.

***

Несомненно, что если мы посмотрим на критическое восприятие, с которым особенное, индивидуальное обращается к самому себе, то увидим там неменьшую склонность к принижению. К самодисквалификации. Увидим зачастую куда более драматичное и убедительное признание ничтожности всякого обособленного существа перед обезличивающей силой окружающего мира. Как перед миром людской обыденности и порочности, так и перед миром природных законов. Самосознающее обособленное существо очень часто пребывает в состоянии паники или отчаяния перед всем этим. Как, например, в известном монологе Гамлета:

О, если б этот плотный сгусток мяса
Растаял, сгинул, изошел росой!
Иль если бы предвечный не уставил
Запрет самоубийству! Боже! Боже!
Каким докучным, тусклым и ненужным
Мне кажется всё, что ни есть на свете!
О, мерзость! Это буйный сад, плодящий
Одно лишь семя; дикое и злое
В нем властвует.
У. Шекспир. «Гамлет» (пер. М. Лозинского)

Но, как в случае того же Гамлета, особенное существо пусть и отчаивается, однако сохраняет и отстаивает значение и ценность своей особости перед всегда превосходящими силами этого мира. Перед властями этого мира. Мейнстрим культуры античной, а затем и западной, фаустовской был настроен именно на это — на поэтизацию и мифологизацию образа особенного существа, героя-одиночки. Поддерживаемый и развиваемый культурой, человеческий индивидуализм увеличивал свой масштаб и становился ведущей исторической силой.

Очевидно, такого не скажешь о культуре русской, где даже в ее «народном», напрямую не зависимом от церкви и государства направлении не сформировался образ особенного человека, стоящего в центре картины мира. Когда же в русской культуре появляется ее «высокий» аспект в лице прежде всего художественной литературы двух последних веков, то и здесь путь особенного человека не становится мейнстримным и созидающим какую-то новую историю.

Сталкиваясь как с государственным, так и с «народным» в широком смысле слова пространством жизни, русский особенный человек завершает свою миссию, как правило, словами: «Карету мне, карету!»

В итоге русская культура остается без своих «особенных людей». Ведь она всегда старательно от них избавлялась. Она лишается даже своих «лишних людей». Русская культура остается со своей многовековой мудростью, которую на свой манер и чрезвычайно удачно высказал гениальный Бродский:

«Не выходи из комнаты, не совершай ошибку».