«Я — русский!»
(Шаман)
Если задаться вопросом, как сегодня идентифицируется «русское», — то в первых рядах выходят давно известные, довольно отвлеченные и неопределенные понятия: «русская душа», «русская идея», «русский мир» и тому подобное. Кроме того, с каждым из этих понятий практически всегда идет в связке еще одно — «народ», — что тоже никак не прибавляет определенности.
При этом сами носители «русского» не обладают сколько-нибудь ясным мнением о своей идентичности. Она существует для них в качестве отсылки на некое внутреннее ощущение, слабо поддающееся рефлексии. А также в качестве нескольких расхожих и не связанных цитат из инока Филофея, Тютчева, Бердяева — вплоть до культовых реплик из фильмов Балабанова.
Однако в подавляющем большинстве случаев даже такое в высшей степени неясное представление вызывает у его носителей чувство глубокой удовлетворенности. Они принимают его как нечто полноценное, законченное и, по большому счету, ни в какой специальной рефлексии не нуждающееся. Некоторые же, наиболее радикальные, которых, впрочем, немало, — укрепляют эту «картину мира» весьма сильной нелюбовью ко всему, что в нее не входит.
«Русское» есть то, что между Азией и Европой, но не их смешение, а скорее — им противостояние. «Русское» как особенный последний оплот, «катехон спасения» между безднами Азии и Европы. В самой же радикальной интерпретации — последний оплот «человечества» между «чурками» и «жидами».
* * *
Но до крайностей обычно не доходит. Наиболее расхожий представитель сегодняшнего «русского человека» о своей идентичности практически не думает и не говорит, а если все же приходится говорить, тогда, да, — он ссылается на «особый путь», который «умом не понять». И, возможно, что-нибудь еще про «третий Рим». Скажет он обо всем этом хоть и убежденно, но без скольких-нибудь основательных познаний в области упомянутого. А также без особенного воодушевления, как говорят о вещах настолько привычных и естественных, что никакое особенное отношение к ним не требуется. Подобно тому, как полвека назад типовой «советский человек» говорил как о само собой разумеющемся о «пятилетнем плане», «борьбе за мир» и «тезисах о Фейербахе».
Вероятно, все эти идентификационные ощущения и понятия, относящиеся к «русскому», как и те, что ранее относились к «советскому», — свидетельствуют совсем не о какой-то неотчуждаемой «внутренней природе» людей, живущих на известной территории и говорящих на известном языке. Дело здесь не во врожденной антропометрической «субстанции», которую, если следовать идеям ведущих христианских философов, бог в принципе и не дал людям, будто намереваясь посмотреть, что они выберут для определения себя сами, из собственной свободы.
«Русский», как и «советский», — не врожденное качество. Это не что иное, как усвоенный способ описания жизни, сценарный сюжет, по которому собирают «картину мира» те, кто не собирает ее самостоятельно, индивидуально, — т.е. безусловное большинство людей.
Это коллективные идентичности, которыми пользуются не склонные к свободной рефлексии люди.
* * *
Устойчивость любых коллективных сюжетов обратно пропорциональна развитию индивидуального сознания. Всё, что в истории человеческой мысли рождается глубокого, — это плоды индивидуального, особенного типа сознания — не коллективного. Хотя представители коллективного всё время присваивают себе эти плоды, вписывая в общую сюжетную линию то, что возникало вне ее, трансцендентно в отношении к ней и зачастую вопреки ей.
Общим здесь является лишь язык выражения, который сам по себе существует вне приверженности какой-бы то ни было определенной сюжетной линии. Ибо язык, если верить Хайдеггеру, — «дом бытия», а в таком «доме» нет и не может быть по-человечески понимаемого «порядка», ибо в нем имеют место все, какие только возможно, парадоксы, синтезы и антагонизмы сюжетов, идей и смыслов. Язык трансцендентен какой-бы то ни было коллективной, «народной» идентичности».
Не исключение и русский язык, который лишь условно носит это свое название, но по своей сути остается свободным от тех идентификационных рамок, которыми определяют себя «русские люди» в разные периоды своей истории. Да, всякого рода политические доктрины практически всегда имеют намерение присвоить себе управление языком — но язык всегда от них ускользает. Скажем так: говорящий по-русски совершенно не привязан к тому, чтобы и «думать по-русски», ибо второе — это уже в чистом виде вариант политической идеологемы, содержание которой связано не с языком, но с определенной типологией власти.
* * *
Если где-то и есть принципиальная устойчивость в человеческой идентификации, то лишь там, где речь идет об индивидуальном. Там, где человек на собственный риск дает ответы на главные «проклятые» вопросы: кто он, зачем он здесь и на что он может надеяться. Человек, нечто познавший на опыте собственной жизни и собственного разума, уже не спутает это ни с чем, не заменит с легкостью на что-либо иное, предлагаемое ему, — хотя бы и предложение было из ряда тех, от которых «нельзя отказаться». Но если всё же заменит и последует за обстоятельствами — то и тогда внутри себя он будет знать истинное для себя положение вещей и будет жить в этой двойственности, в этой своей внутренней драме.
Индивидуальная идентичность не выходит за пределы одной, конечной человеческой жизни. Она не может передаваться от одной личности к другой, «от отца к сыну» — это здесь не работает и не может работать, ибо суть такой идентичности в том, что она обретается непосредственно самим человеком, в его личных особенностях и обстоятельствах. Это — конечная идентичность, хотя внутри себя она может заключать совершенно бескрайние, бесконечные вещи, например, такие, как «бессмертие души». Но эти вещи никому нельзя передать напрямую — «бессмертие души» нельзя передать «по наследству». Можно лишь говорить об этом, показывать это на словах и образах — на усмотрение и узнавание для тех, кто тоже делает собственный выбор. Потому как среди «внутренних бесконечных вещей» есть такие, которые хотя и открываются исключительно на индивидуальном пути — но открываются не только для одного. То же «бессмертие души».
* * *
Всегда находятся те, кто говорит о коллективной, «народной» идентичности, построенной на словах и образах, оставленных известными творческими индивидуумами, — то есть на так называемом культурном наследии. Но они говорят нечто несоответственное. Те, кто ориентирован на коллективную идентичность, так называемые массовые пользователи, — они могут быть даже и хорошо знакомы с великими артефактами литературы, философии или искусства. Но их сознание и жизненный сценарий никак не определяется этим.
Великие творческие артефакты создаются в одиночном, индивидуальном жизненном сюжете — и только в таком сюжете могут усваиваться. Там, где мыслят и живут в коллективной «картине мира», — там ни литература, ни философия, ни искусство не могут быть чем-то большим, нежели декоративными элементами. Или элементами идеологических доктрин.
Представление о них может передаваться из поколения в поколение, может входить в образовательный контент — но влиять это ни на что не будет. Вне индивидуума «культурного наследия» просто не существует. Невозможно на коллективном уровне усвоить поэзию Блока или симфонии Шостаковича. Но для индивидуума культура тоже не есть «наследие». Для него она есть персональный, особенным образом открываемый и проживаемый горизонт его будущего.
Известные разговоры о том, что, например, Пушкин или Толстой являются «народным достоянием», — есть не что иное, как очевидное лицемерие. К слову, самое впечатляющее и масштабное празднование памяти Пушкина, приуроченное к столетию его смерти, — состоялось в 1937 году. Был ли этот год в жизни страны годом высокой поэзии?
Фото: Роман Яровицын / Коммерсантъ
* * *
Коллективная идентичность формируется совсем по-иному, чем индивидуальная, — не через персональный опыт и самонадеянный эксперимент, но — через усвоение и повторение представлений, уже имеющихся и обладающих наибольшим авторитетом. Люди получают сюжеты для своего сознания и существования с двух сторон: из непосредственно окружающей их социальной, семейно-родовой среды и от установленной над ними власти. Живи так, как живут рядом с тобой, и соответствуй тому, что говорят тебе сверху. Окружающее, «низовое» воздействие определяет образ жизни и ощущение от жизни. Воздействие «сверху» на стратегическом уровне определяет образ мысли.
С одной стороны, так сформированная идентичность может быть абсолютно стабильной и не изменяться веками. При том условии, что в неизменном виде сохраняются источники воздействия на людей, и в первую очередь — методы властвования над ними.
Чем меньше развития внутри себя имеет власть и ее элиты, чем меньше у власти «творческих сомнений» в самой себе — тем более авторитетна она будет в глазах преобладающего большинства. И напротив, если во власти оказывается лидер, имеющий склонность к переменам, к революции или эволюции, — то, казалось бы, незыблемая и монотонная картина мира целого сообщества начинает рушиться в самые короткие сроки.
Поэтому, с другой стороны, — нет ничего менее устойчивого и быстро заменяемого, чем коллективная идентичность. При всей инерционности сознания большинства людей оно почти мгновенно меняет свои привычные представления на те, что спускаются «сверху».
* * *
Возможно, странно прозвучит, но
«русская идея» и «русский мир», несмотря на то, что апологеты говорят о глубокой традиционности этих понятий, в том виде, как они представлены на сегодняшний день, — это для российского пространства явления новые и не имеющие за собой значимой исторической ретроспективы.
В советский период, с его ориентиром на интернационализм, — представление о непосредственно «русском» не выходило за рамки интереса к далекому прошлому и фольклору. Во времена досоветские, если смотреть на московский период истории, — идентичность собиралась вокруг православия и православного царства. Непосредственно этническая, «русская», принадлежность не акцентировалась. Быть русским значило, в первую очередь, — быть правильно верующим и чтить царя.
В Петербургский период примерно так же, но в силу вестернизации правящей элиты произошел и стал шириться разрыв между верой и царством. Несмотря на державный церковный культ с его впечатляющими бастионами наподобие Исаакиевского собора, вера всё в большей степени покидала активно просвещающиеся социальные «верхи» и становилась «низовым», «народным» явлением. Понятие «русский человек» обретало по большей части «низовую», «народную» коннотацию.
Однако, потеряв в своей вере активную поддержку царства, «народ» и сам недолго оставался хранителем «духовных основ». Православие не держалось без власти. Начало ХХ века ознаменовалось беспрецедентно быстрым и легким переходом большинства населения православной страны к атеизму и вульгарному варианту «диалектического материализма» — стоило лишь поменяться настройкам в царстве, которое сделалось теперь советским. Так же быстро и легко «русский человек» сменился на «человека советского».
* * *
Если вспомнить феномен «славянофильства», который появился в середине XIX столетия как идейная оппозиция нарастающему «западничеству» российских «верхов» и которому придают столь большое значение современные и сколько-нибудь образованные сторонники «русской идеи», — по сути, этот феномен тоже не имел в себе ничего специфически «русского». Был создан романтический сюжет в византийско-церковном стиле, где исторический мир отечественного прошлого представился таким, каким он никогда не бывал, — миром бесконфликтной, единой «соборности» — по образцу жизни некоего гипотетически безупречного монастыря с прилегающими в нему селениями, где всем заправляет совет святых и преподобных мужей. В целом — своеобразный вариант платоновского «идеального государства».
* * *
И наконец, что касается самого понятия «русской идеи». При возникновении она имела смысл прямо противоположный тому концепту о «катехоне» и обороняющемся оплоте между Европой и Азией, что так распространен в наши дни и выступает, по сути, официальной государственной доктриной.
Впервые осознанно прозвучав из уст писателя Достоевского и в тексте философа Вл. Соловьева, «русская идея» была проектом абсолютного космополитизма. «Быть русским значит, прежде всего, — быть всечеловеком», — говорил Достоевский в 1880 году на открытии памятника Пушкину в Москве. А несколькими годами позже Соловьев написал для своего доклада «Русская идея», предназначенного парижской публике:
«Чтобы познать истинную русскую идею, нельзя ставить вопрос, что сделает Россия для себя, но — что она должна сделать во имя христианского начала, признаваемого ею и во благо всего христианского мира, частью которого она предполагается. Она должна, чтобы действительно выполнить свою миссию, всем сердцем войти в общую жизнь христианского мира и положить все свои национальные силы на осуществление, в согласии с другими народами, — совершенного и вселенского единства человеческого рода».
(«Русская идея» Соловьев В.С. Смысл любви: Избранные произведения).
Другими словами,
Поддержите
нашу работу!
Нажимая кнопку «Стать соучастником»,
я принимаю условия и подтверждаю свое гражданство РФ
Если у вас есть вопросы, пишите [email protected] или звоните:
+7 (929) 612-03-68
«русская идея» представлялась ее первооткрывателям не как нечто обособленное и несхожее с идеями иных культур и народов, но — ровно наоборот — как синергетический проект, ориентирующий человека на универсальные интернациональные этические смыслы. В первую очередь — христианские смыслы. Да, возможно, это звучит как некий оксюморон, но «русская идея» так, как она возникла, — это идея антинациональная, космополитическая.
Вероятно, среди российской интеллигенции конца XIX — начала ХХ века преобладало именно такое представление. И, вероятно, именно в силу этого весьма многие из интеллигентов, т.е. из творческих и думающих людей, а прежде всего — из людей «вольного искусства», — совершенно осознанно поддержали идею революции с ее «освобождающим Интернационалом». Имена хорошо известны: например, Александр Блок, Владимир Маяковский, Максим Горький, Алексей Толстой.
На революцию прямо накладывались христианские, универсально-эсхатологические сюжеты, словно продолжая и развивая трактат «Краткая повесть об Антихристе» Вл. Соловьева, — как, например, в блоковской поэме «Двенадцать». Или в той известной фразе, сказанной Анной Ахматовой: «В те дни мы за каждым красноармейцем видели архангела с трубой Судного дня».
Иной вопрос — как быстро и насколько жестоко к интеллигенции пришло разочарование и открылось, что революция не только не сделала из русского человека «всечеловека», но во многом отбросила и от той элементарной человечности, что была прежде. «Русский коммунизм» пошел не в сторону «русской идеи». В плане организации общественного бытия он скорее пошел в сторону воссоздания опричнинной системы Московской Руси времен Ивана IV Грозного. Однако он кое-что усвоил и оставил из своих изначальных, «всечеловеческих» притязаний — по крайней мере, на уровне лозунгов и некоторых просветительских практик.
Глеб Щелкунов / Коммерсантъ
* * *
«Русская идея» имеет универсальный характер — об этом говорили Достоевский и Соловьев. Но то, что она обладает еще и перманентной революционностью, — лучше всех, наверное, показал Николай Бердяев. Один из самых фундаментальных его философских трудов посвящен этому и носит соответственное название: «Русская идея».
Под «революционностью» у Бердяева понимается не преследование какой-то определенной политической цели, но в целом свойственная русскому «идейному» человеку оппозиционность к любой имеющейся властной системе. Он не доверяет власти и чувствует принципиальную неправоту власти. Так, вероятно, выражаются христианские, евангельские паттерны его сознания. И когда сознание пробуждается — русский человек становится неуживчив с «сильными мира сего» и нелоялен им.
Начинается оппозиция со времен православного раскола, когда для множества русских христиан власть государства и церкви становится властью «антихристовой». До настоящей же, идейной осознанности это доходит у Радищева и Чаадаева, по сути, первых общественно-политических аналитиков.
Всё, что было значительного сказано и написано за весь XIX век, который был веком пробуждения и расцвета русской мысли, — всё проходило под знаком несогласия. Только явившись на свет, русская мысль стразу же стала мыслью оппозиционной, мыслью о «расколе» между человеком и властью, человеком и миром. «Русская идея» по сути своей и есть «идея раскола», что указывает на ее христианский, апокалиптический характер, — о каком согласии с миром может идти речь, если в нем осуждается и распинается праведный человек?
* * *
Да, кроме космополитической и «раскольничьей» версии русской идентичности была, конечно, и другая — та, которую можно назвать «охранительной». Идентичность «удержания». Собственно «катехон». Начиная с XV века, с концепта «Москвы — Третьего Рима», — «удержание» выступает основой как для государственных и церковных властей, так и для того лояльного большинства населения, что именуется «подданными».
Оформившись к середине XIX веке в теорию графа Уварова о неразрывном единстве «православия, самодержавия и народности», ориентация на «удержание» продолжилась в сообществе «евразийцев», у философов Николая Трубецкого, Льва Карсавина, Петра Савицкого. Они не отказались от уже возникшего к тому времени понятия «русской идеи», но придали ей значение совсем иное — по сути, лишив «идею» ее «идеальной», трансцендентной составляющей.
Их вариант полагал категорический отказ от космополитизма, от «всечеловечества» Достоевского и Соловьева. Это был отказ вообще от всяких отвлеченных, универсальных начал, когда речь заходила об идентичности. «Русская идея» привязывалась «евразийцами» к непосредственно существующим реалиям русской государственности и русского православия, соответствовать которым и укреплять которые и означало быть в «русской идее». Другими словами, суверенность — превыше всего.
Теоретиком «удержания» был и философ Иван Ильин, определивший «русскую идею» как то, что «русскому народу уже присуще». То, «в чем он прав перед лицом Божиим и самобытен среди всех других народов». А именно — религиозная христианская вера, переживаемая через православный ритуал. В качестве же гарантии — традиционное самодержавное государство. «Идея» здесь не где-то на горизонте, не отдаленная точка возможного достижения — она уже воплощена. Она просто имманентна русской реальности.
Характерно, что и «евразийцы», и Ильин абсолютно не приняли русскую революцию — прежде всего, из-за ее интернационализма и активного атеизма. «Русский коммунизм» оказался для них не продолжением «русской идеи», хоть и искаженным, — как, например, для Николая Бердяева, — но ее трагическим концом.
* * *
Итого — две радикально противоположные мысли о русской идентичности. О смыслах русской истории. Две версии «русской идеи», из которых только одна имеет отношение к тому, что на языке философии называется «идеей». На этом языке «идеей» называется лишь та мысль, что выступает отдаленным, трансцендентным образцом для известной объективной реальности, — но никогда реальности не тождественна. Кроме того, под «идеей» в философии понимается лишь универсальная мысль — такая, что имеет отношение не к отдельно взятому человеческому сознанию, обусловленному временем и обстоятельствами, — но к человеческому сознанию в его целом, вне времени и обстоятельств.
То, о чем говорили Достоевский, Соловьев и Бердяев, — да, это к измерению «идей» относится. Так понимаемый «русский человек» есть не просто этнический и культурологический факт, но — проект, перспектива, движение к будущему.
То, на что указывает концепт «Москвы — Третьего Рима», «теория официальной народности» графа Уварова, а затем «евразийцы», Ильин, — это к миру «идей» не относится в принципе. Не относится даже к сфере теорий, если под теорией понимать плоды деятельности отвлеченного мышления.
Это — на языке «идей и теорий» — лишь озвученная практика воспроизведения и самосохранения локального исторического сюжета в его принципиальной самоизоляции. Наподобие того, как некое на окраине существующее архаическое племя веками воспроизводит свой неизменный образ жизни и картину своего мира, рассказывая одни и те же истории — и не желая знать никаких других.
Фото: Агентство «Москва»
* * *
Почему быть «русским» в сюжете «Москвы — Третьего Рима» получило куда больший отклик у населения, чем быть «русским» в сюжете «всечеловечества»? Потому что первый вариант не требует ничего, кроме признания факта уже имеющегося «русского величия». И отрицания всего и всех, что с этим не согласно. Это понятный и доступный вариант для самых неискушенных умов.
Быть «русским как всечеловеком» неизмеримо сложнее. Ибо это не уже имеющийся факт, с которым стоит лишь коллективно согласиться. Это — проекция, перспектива, задание. Это требует индивидуальных движений ума и воли. И критического, оппозиционного отношения к тому, что есть.
Впрочем, такое можно было видеть в еще совсем недавней русской истории — в изначальных позициях горбачевской перестройки конца 80-х годов ХХ века и в протестных движениях за права и свободы 10-х годов века XXI. Как очевидно, идентифицироваться с таким «русским» оказалось непосильной задачей для сознания большинства тех, кто в «народе», и большинства тех, кто во «власти». В итоге опять вернулись к тому, что «Москва — Третий Рим».
Но даже при подобных обстоятельствах истории стоит помнить, что
идентичность — это не плотная материя объективной реальности, а господствующий сюжет в человеческой голове. А то, что происходит в человеческой голове, — всегда подвержено переменам. Почти всегда.
* * *
И отвечая на поставленный в заглавии вопрос: что значит быть «русским»? Сегодня, как, впрочем, и всегда, — это значит, в первую очередь, — выбирать. Выбирать между, условно говоря, «русским» в контексте пушкинской речи Достоевского и «русским» в контексте понимания Следственного комитета. Это две полярные, непримиримые друг с другом версии «русского». Одна плотно укоренена в уже имеющейся социальной реальности, другая — в «мире идей», в трансцендентном измерении человеческого ума. И здесь уже кому что ближе.
Философ Вл. Соловьев так писал об этом в 1890 году:
О, Русь! в предвиденье высоком
Ты мыслью гордой занята;
Каким ты хочешь быть Востоком:
Востоком Ксеркса* иль Христа?
* Ксеркс — царь огромного персидского царства V века до н.э., знаменитый, в первую очередь, своими попытками завоевать свободные греческие города. Его походы закончились радикальными поражениями для его царства.
Этот материал вышел в двадцать втором номере «Новая газета. Журнал». Купить его можно в онлайн-магазине наших партнеров.
Поддержите
нашу работу!
Нажимая кнопку «Стать соучастником»,
я принимаю условия и подтверждаю свое гражданство РФ
Если у вас есть вопросы, пишите [email protected] или звоните:
+7 (929) 612-03-68
