От 24 февраля в памяти осталась паника и противоречащие друг другу приказы. Но личные потери начались раньше — как будто жизнь готовила к тому, что дальше будет больше: сначала умерла бабушка, потом, почти сразу, мама, так что до утра 24-го Иван добрался уже оглушенным. Описывать то, что происходило с их бригадой в первые дни после этого утра, — дискредитировать армию, но вполне исчерпывающе это уже делал Пригожин.

Говорит, что сразу был против. И что сразу своего протеста не скрывал, а даже наоборот. Политически грамотным не был — наоборот, был очень, как он это называет, законопослушным. Но дед был родом с Украины — и Иван просил: «Пожалуйста, отправьте меня хотя бы в ППД (пункт постоянной дислокации. — В. А.), чтоб я не участвовал». Но никто, конечно, ни на какое наличие украинских родственников не смотрел и сержанта с доступом к гостайне не увольнял. Хотя, говорит, мало кто вообще понимал, что происходит, — так что задавать вопросы было некому, и замполиты все разговоры сводили к одному: есть приказ — а приказ надо выполнять. Подойди к командиру части, спроси. Он и сам не знает — он и сам с Украины. Сидели они как-то с Иваном в машине связистов, командир раскрыл лежавшую рядом карту Украины и начал ностальгировать: вот тут была моя школа, а вот тут стадион, на котором мы с пацанами в футбол играли. Ну и что у такого спрашивать-то?

Что он видел, сидя в штабе? Немного — в основном приходилось понимать. Работы было много, и его, совсем непьющего, дельного, способного за ночь разобраться в программном обеспечении и установить Linux, эксплуатировали с удовольствием. В оперативном отделении должно было находиться четыре человека — Иван, его начальник и два помощника, — но помощников не было, а начальник мог уехать или выпить, и даже если его удавалось поднять среди ночи, толку от него было мало. Иван был абсолютно один: управлял дежурствами, составлял рапорты и донесения, командовал старшими по званию. Умел всё — и знал всё. По документам.

И все-таки кое-что видел и вживую. Раз в месяц в штаб приезжали командиры и сдавали журналы боевых действий. Приезжал и командир дивизиона — чрезмерно ответственный и не по статусу переживающий, особенно за личный состав. Скажи такому: «Выкопай сто окопов» — встанет и пойдет копать. Иван считал, это не потому, что с головой проблемы, — командир просто верил в то, что это спасет его людей. Сколько он успел накопать в действительности, неизвестно, но когда прошел очередной месяц и он вошел в комнату Ивана, Иван его с трудом узнал: синяки под глазами от недосыпа, исхудавший килограммов на десять. И что-то его добило тогда: Иван говорит, не что-то, а кто-то — тот самый командир, ностальгировавший по футболу с украинскими пацанами. Как — не уточняет, просто: «довел». Довел так, что абсолютно трезвый майор спустился в блиндаж и там застрелился.

И еще он кое-что понял, когда посмотрел вокруг и увидел, что никто из всех, видевших гибель майора, не собирается не то что возмущаться, а вообще об этом громко говорить. Понял, что

Каждый заход на командный пункт был нервотрепкой. Говорит, он всегда высказывался, не особо оглядываясь по сторонам, — еще и потому, что все вокруг молча кивали, не возражая. Но после самоубийства майора высказывания его становились все яростнее — их терпели, но потом сменился командир части, и слова Ивана ему не понравились. Ивана отправили в пехоту, но не в штурма, а опять в штаб. И все-таки из этого штаба происходящее было уже виднее. Спроси его, что именно он там видел, ответит коротко: «Потери».

Тогда он и понял, что ему делать.

***

«Я имени называть не буду. И позывного тоже. Понимаете, я жить хочу — просто нормально жить, как все, спокойно. И пока, слава богу, получается. А наговорить себе на очередную статью не хочу. Так что называть ничего не буду.

Я в июле 2023 года оказался на фронте. Двадцать один год мне был. Срочную службу не служил, потому что у меня плоскостопие было, но военник мне дали. И вот в июле меня вызвали в военкомат, чтобы подтвердить какие-то данные, пройти медкомиссию. Я пришел, и меня начали вербовать. Мне говорили: «Там есть спокойная работа, будешь работать юристом» (я юрист по образованию). «На фронт тебя не отправят, будешь где-нибудь в тылу, в штабе сидеть, бумажки перебирать. А в принципе у тебя и выбора нет: не подпишешь, все равно мобилизуют».

Я медкомиссию прошел, принес результаты, и мне говорят: «Езжай в Краснодар на сборный пункт» (туда и срочников свозили, и контрактников). Там мне отдали какие-то бумаги, я тесты какие-то прошел, а потом дали в руки лист и сказали: «Подпиши здесь и здесь». Это и оказался контракт. Сказали: «Это на год, не больше». Оказалось, всё не так.

Я начал узнавать, что вообще теперь делать. Мне сказали: «Езжай домой, через неделю тебе позвонят, приедешь, тебя распределят и пойдешь на отправку. Ну, скажешь там, что ты юрист и хочешь с документами работать, тебя послушают».

Через неделю позвонили, сказали: прибывай. Я приехал, и меня распределили — в горы, там тренировочная база была: корпуса стояли, а рядом палатки. Над палатками вешали флаги — они всегда в нужный момент убирались, если кто с комиссией приезжал. Эти вагнера нам курс молодого бойца и преподавали: две недели, потом — куда распределят.

Нам сразу сказали: хотите выжить — впитывайте всё, как губка. Мы ходили на полигон стрелять, гранаты метать, на медицину, жгутоваться учились. Я уже тогда, еще в первый день, понял, что никакого штаба, никакого перекладывания бумаг не будет. Начал вопросы задавать: типа, что происходит, к чему нас готовят? Ничего не понимал: что с нами делают, куда везти собираются? А потом офицер один нам прямо взял и сказал: «Поздравляю, вас везут в штурма». Мы не поверили, конечно: это же мы, это же я, я просил меня в штаб, к бумагам, у меня контракт на год — какие штурма? Нам сказали: «Никакого года, сколько надо — столько и будете». У меня паника началась, и я стал задыхаться — в первый раз.

Я вообще-то аллергик, а тогда, видимо, на нервной почве началась астма. Я уже тогда стал пытаться уволиться, но по здоровью не получалось. Тогда стал пытаться уволиться по семейным обстоятельствам: у меня нет никого, мама умерла, отец от меня отказался, только бабушка осталась опекуном. Ей уже 85 лет тогда было, она болела, и родных тоже никаких, кроме меня, а у меня — кроме нее. За ней ухаживать надо было. Мне сказали: «Ну ладно, попробуй, напиши рапорт, подготовь справки, мы это всё отправим в Южный военный округ. Будешь ждать решения, а пока ждешь решения, будешь служить». Написал, командир подписал, сказали, что отправили.

Двухнедельное обучение мы прошли, и меня перевели в другую часть. То есть как «перевели» — скажем так, убедили писать рапорт, что я хочу перевестись в эту дивизию, в этот полк, в эту часть. Позвали в штаб и сказали: «Пиши: прошу перевести меня в такой-то мотострелковый полк, мотострелковой дивизии»…

Нас туда отвезли, и оказалось, что я обычный мотострелок. Всем насрать было, какое там у меня высшее образование и куда я там просился. Большая такая часть оказалась, все людьми забито было — мы на полу спали в коридорах, на вещмешках. Я всё спрашивал ходил: а можно еще что-нибудь куда-нибудь написать, чтоб перевестись? Нет, говорят, нельзя. Так и сидели. И старшие шутили иногда: вы, типа, под Бахмут поедете. Но это шутка такая была. Куда ж таких в Бахмут?

А потом, помню, был мой день рождения — в июле, в конце: мне разрешили выйти на увольнение. У меня жена была тогда еще, и разрешили, чтобы она приехала. Но она приехать не смогла, так что я просто по городу слонялся весь день, не знал, куда себя деть, а вечером вернулся, и тут нам говорят: быстро собирайтесь! Мы эти свои вещмешки взяли, нас посадили в машину какую-то — я не знаю, как она называется. Броневик? Автобус такой, только сзади всё бронированное, окон нету, много железа, стали. Очень жарко было, я помню.

Привезли сначала в маленький поселок, а потом приехала другая машина — тоже не знаю, «Урал», наверное. Выдали бронежилеты, каски, автоматы, записали это всё, и мы поехали. Потом оказалось, в Бахмут.

Отправили меня в эвакуационную роту — вытаскивать с поля раненых. Поселили в какой-то заброшенный дом, сказали: «Будете ходить на задания ночами: одну ходите, две отдыхаете». Ну, стали ходить. У нас были носилки и пятеро человек. «Трехсотые», кто мог, приползали куда-то, где мы могли их перехватить: к лесополосе или еще чему-то такому. Мы их забирали и тащили на «ноль» — на нейтральную полосу, куда машина за ними подъехать могла, — и там, на «нуле», их уже под утро забирали «буханки». Мы ползли до них, до ближайшего, вытаскивали, потом проползали чуть дальше. Но рук не хватало — многие не дожидались нас, умирали. Я вообще мало что помню от этих ходок: когда тащишь раненого под дронами — на таком адреналине весь, что не до запоминаний. И нас самих косило: один раз прилетит в тело, которое тащишь, в другой раз — по тому, кто тащил. Но мне везло.

Так ходили. А однажды вдруг начали долбить по нашему дому — с дронов нас там засекли или что, не знаю. Мы спрятались в подвал — точней, в какой-то ангар подвальный, но с крышей. И вот эту крышу пробил фосфорный снаряд. Фосфорный, это точно, потому что дым от него светился зеленым. И чесночный такой запах стоял, вонючий очень. Надышались мы этим фосфором, обожгли легкие. И с этого мои самые серьезные проблемы с дыхалкой начались. Я стал задыхаться уже постоянно.

Всегда всё начиналось с кашля — приступы: кашляешь, кашляешь, кашляешь, кашляешь, потом дыхание перехватывает, легкие схватывает, начинаются спазмы, не можешь вдохнуть. И в тот первый раз тоже: дышать не мог, и меня повезли в медроту. Хотя и неохотно: очень противный там был тип, не хотел меня везти, говорил, типа, я «пятисотый» (дезертир. — В. А.), я гашусь, из-за таких, как я, мы проигрываем, нахер я вообще сюда пошел. Я ему: «Да я сюда и не шел». Но все-таки отвез он меня в медроту, в подвал тоже какой-то. Я там стал говорить с доктором: что делать? Я ж реально задыхаюсь — просил, чтоб отпустили меня. Доктор сказал: «Ничего не делать, у меня приказ». Может, говорю, заплатить вам? «Не вздумай еще кому-нибудь такое сказать», — говорит.

На второй день я опять задыхался, и меня отправили в госпиталь подальше. Ставили там капельницы, кололи дексаметазон, становилось получше. Поговорили с начмедом — он ломался, потом сказал: «Ладно, поехали в Луганск на ВВК (военно-врачебная комиссия. — В. А.)». Привез нас туда, бросил одних и пошел в город, пока мы сами там по врачам ходили. Отправили меня к пульмонологу и к психиатру — логика была простая: либо это реально астма, либо панические атаки. Психиатр сказал: «Ничего страшного, мы тебе пропишем «Атаракс», будешь пить, всё будет хорошо». Пульмонолог сказал: «Ничего страшного, дыши в пакетик». Я говорю: «Где, в окопе?» Он: «Да, прямо в окопе». И я поехал обратно в Бахмут.

Приехал, и мы опять ходили на задания. И в какую-то из ходок прилетела к нам «Баба-яга» и начала скидывать на нас морковки (первое — дрон, второе — снаряды, которые он сбрасывает. — В. А.). Я не помню, что там было, но ребята, кажется, все полегли. Я очнулся уже в подвале, в медроте. Голова болела, кружилась, на ушах кровь запеклась вытекшая, в глазах капилляры полопались, белки красные были. Сказали, что контузия. Дали медлист: «Не теряй — куда надо потом предъявишь, тебе заплатят». А сейчас, сказали, пара дней, и поедешь обратно.

На второй день я опять начал задыхаться. Позвали командира медроты, чтоб решал со мной вопрос. Пришел командир — не знаю кто, я его тогда первый и последний раз видел, — с автоматом. Затвор передернул и говорит:

— Ты «пятисотый».

Я говорю:

— Ну давайте.

Он мне дуло к виску приставил. Но стрелять не стал все-таки. Потом врачи надо мной сжалились и отправили в какую-то полугражданскую больницу — там врачи в белых халатах ходили, но и обычные горожане с нами лежали, а оттуда — в Луганск. А в Луганске я к тому же врачу попал, который мне тогда в пакетик дышать посоветовал. Я умолял: «Ну пожалуйста, отправьте меня в Россию». «Не могу. Отправлю, — говорит, — в какой-нибудь луганский стационар, полежишь, покапаешься и поедешь обратно».

Мы все-таки не зэки были, так что нас пускали по городу ходить одних: за продуктами и всё такое. И послали меня сделать анализ на аллергены — одного. Я его сделал, и мне аллерголог сказал вернуться за результатами вечером. Я вечером из больницы своей вышел, пошел забирать результаты, вызвал такси… и уехал оттуда. Совсем уехал, из Луганска — домой. Дезертировал, получается.

Начал с юристом консультироваться, она выяснила, что мой рапорт об увольнении тогда так никуда из части и не ушел, никто его никуда не отправил. Сказала, что надо письма писать — и мы писали: в Южный военный округ, в Минобороны (Шойгу тогда еще), в часть написали, что я на больничном. А я правда взял больничный, мне подтвердили наконец в платной клинике, что у меня астма. В государственных несколько раз подтверждать не хотели, там пульмонолог говорил: «Ты лицо призывного возраста, я не могу тебе просто так взять и астму поставить, раз ее раньше не было». Еще я в Пенсионном фонде взял справку о том, что ухаживаю за пожилой бабушкой с инвалидностью.

Пока это всё длилось, военная полиция моего города узнала, что вот он я — дезертир слинявший. Меня в комендатуру забрали, начали звонить доктору, которая мне продлевала больничный, угрожать ей, говорить, что она не имеет права его продлевать. Забрать-то обратно на фронт меня, пока я на больничном, они не могли. И продлевать больничный мне перестали. У меня под подъездом стояли сутками, дежурили, всем соседям показывали мое фото, спрашивали, как давно они меня видели. А я из квартиры не выходил, но все равно ведь видно — на балконе мужские вещи сушились.

В какой-то момент они отправили ко мне обычного полицейского. Он постучался в дверь и сказал: «Надо подписать бумагу. Подпишите — и всё». Я подписал, он ушел, а водитель остался держать дверь. Потом поднялись еще четыре человека, представились военной полицией и сказали, что меня надо задержать. Моя юрист начала по телефону с ними разговаривать: покажите ордер на арест, покажите то, покажите это. Отстояла меня — по телефону. Они устали, видимо: закрыли дверь и ушли. А потом позвонили нам из Пенсионного фонда — и бессрочную справку по уходу за бабушкой аннулировали. И тогда я понял: законно уволиться не удастся. В федеральном розыске меня тогда еще не было, так что я просто купил билеты и улетел.

Но в той стране, где я попытался убежище попросить, меня посадили в миграционную тюрьму, а потом депортировали. В сентябре я прилетел обратно в Москву. Перед полетом мне обещали, что, мол, никто ни о чем не узнает, ты полетишь обычным гражданским рейсом. Меня сопровождали — спокойно и вежливо, без наручников, и на последней пересадке разрешили надеть шнурки, крестик, разрешили пользоваться телефоном. Но документы мои отдали не мне, а пилоту. Сказали: «Это специальный такой человек, передайте информацию наземной службе, отдайте документы другому пилоту на пересадке и верните ему, когда прилетите в Москву».

Летели мы трое суток, я спать не мог вообще. Я и в спокойном состоянии плохо сплю, без антидепрессантов не засыпаю, а тут с самолета на самолет. Документы мои мне, конечно, никто не отдал — ни на земле, ни в воздухе, ни при пересадках. Я все спрашивал: «Точно никто не узнает, откуда я прилетел?» — «Никто-никто», — говорили. Мы приземлились, меня выпускали самым последним: подозвали к кабине пилота, и я в иллюминатор кабины увидел, что у самолета стоит эфэсбэшник. Документы отдали помощнику. И как только он ступил за борт, отдал их этому эфэсбэшнику. А тот, как меня увидел, с ходу спрашивает: «За что депортирован?» Я им сказал, что миграционный закон нарушил, — про дезертирство ни слова.

Часа четыре они меня допрашивали, телефон долго смотрели, но, к моему удивлению, отпустили — уж не знаю как: военник мой со всеми отметками среди документов был. В Москве я пожил какое-то время, неофициально работал, потом жена приехала. А потом она не выдержала, так как пока я мотался эти месяцы и когда вернулся, военная полиция ее прессовала жестко. Звонили все время: и пока в родном городе жила, и домой приезжали к ней, и на работу (она работала учителем). И дети в классе уже привыкли: «О, это, похоже, за вашим мужем, он у вас террорист». И всем друзьям моим постоянно звонили — они в конце концов меня позаблокировали. Но я их понимаю.

Развелись мы с женой. Потом я из Москвы уехал — оставаться стало опасно. Я понимал: не дадут мне здесь, в России, жить, уезжать надо. Снова купил билеты, но вылететь уже не получилось — оказалось, что в федеральный розыск я на этот раз объявлен. В аэропорту всё было спокойно, но на паспортном контроле стоял полицейский — пришел незадолго до регистрации. Регистратор посмотрела на него, отдала мой паспорт, и он сказал:

— Ну пойдем.

— Куда?

— Узнаешь.

Заводит за угол — выходят пятеро военных полицейских. «Вот ордер, вот основание, вот статья, а ты в федеральном розыске». Надели наручники — один на меня, другой на полицейского — и увезли.

Потом назначили наконец-то ВВК, сказали: «Если найдем серьезные заболевания, поедешь домой. Если нет — либо на фронт, либо в тюрьму, твой выбор». Сказали, что светит мне лет десять, а если еще раз сбегу — 15. Потом спрашивают:

— Ты домой хочешь?

— Да.

— Тогда пиши: я, такой-то, прошу вернуть меня в зону СВО.

— Не буду.

А потом на каком-то этапе ВВК у меня нашли затемнение в легком и сказали, что либо туберкулез, либо рак, скорее второе. Но в диагнозе написали первое — туберкулез. Без обследования онколога, без всего — просто отправили меня в тубдиспансер. Выдали паспорт, купили билет и отправили в другой город. Посадили меня на автобус одного, и где-то на промежуточной остановке я просто вышел… и ушел. И из страны тоже».

***

Новоприбывших дезертиров в Армении легко узнать даже на улице. Хотя, может, и не всем легко — это Яну легко, который сам приехал туда в начале марта 2022 года и который работает в нескольких правозащитных проектах. Занимается он тем, что помогает бегущим из страны на всех доступных ковчегах. Он уже научился их, новоприбывших, видеть — потому что, во-первых, сообщество тесное, все друг друга знают, и каждое новое лицо заметно. А во-вторых, есть в этих лицах что-то обособляющее — очень родственное следу, который оставляет на человеке российская тюрьма. Человека, который побывал «там», никогда ведь ни с кем не спутаешь — и красного терминаторского глаза не надо.

24 февраля перед ним, как и перед всеми вышедшими на протесты, тоже маячила немаленькая вероятность оказаться «там» — или в одном «там», или в другом. Он видел, как винтят людей на митингах и как мобилизуют его друзей детства. Один из таких через несколько недель, уже в Армении, прятался от призыва в его маленькой съемной студии и спал на пуфике. Но первые полторы недели все были в России — ходили, тряслись, ждали стука в дверь. Поляк по происхождению, Ян никогда не был особо религиозным, а тут вдруг побрел в костел, где ксендз читал пацифистскую проповедь. Ни слова из нее Ян не запомнил — запомнил только, что речь шла о мире, и, расчувствовавшись, ксендза обнял. А через пару дней улетел из страны.

Потом много что было: неустроенность, неуверенность, неприкаянность. Но все-таки выплыл, то есть и сейчас не то чтобы устроен, но есть работа и есть смысл жизни — людям помогать. Говорит, никогда еще не жил так бедно — и никогда не был таким счастливым.

— Сейчас люди сильно изменились, дезертиры сегодняшние от тех, с кем я еще пару лет назад работал, очень отличаются.

— Чем?

— Я обобщать не люблю, я же правозащитник. Но если пытаться — обмана стало больше.

Ян рассказывает, что сначала, с 2022-го по 2024-й, бежали с фронта те, кто попал туда случайно: кто был мобилизован, кто уволиться не мог, кто в университет вовремя не поступил и так далее. В армии таких всегда было много, а сейчас тем более. Сейчас, на пятый год, бегущие составляют совсем другой контингент — и взгляды этого контингента на вопросы пацифизма обычно исчерпываются формулой «я воевал, и теперь мне все должны» или ее вариантом: «я хоть щас обратно бы, на фронт, за Родину, но…». И главная проблема правозащитных организаций, занимающихся их проблемами, в том, чтобы верифицировать каждую из историй.

— Вы знаете, — спрашивает, — сколько у меня в процессе работы было подопечных, сказавших прямо: «Да, я держал в руках оружие, я убивал людей»? Пять. Пять — на несколько сотен человек.

И с Иваном, и со вторым неназванным героем нас познакомил тоже Ян. Истории обоих верифицированы и, насколько это возможно, подтверждены документами. Жизнь обоих сегодня хоть и перестала ежеминутно угрожать трагической развязкой, но от хеппи-энда тоже далека. К бабушке анонимного героя то и дело наведывается военная полиция — всё ищет внука. Бабушка, конечно, впускает — живет ведь одна, только соцработница периодически помогает по дому. Из хорошего — перестал задыхаться. Само как-то прошло: ни кашля теперь, ни одышки, если быстро не ходить и все время пить горсти таблеток. А про рак… Про рак он ничего не знает, потому что ни к каким врачам не ходит и не обследуется. Не болит — и ладно.

А Иван в Черногории — в центре для беженцев. Когда ему все-таки дали в армии отпуск, он уехал домой и в один из дней позвонил деду — тому самому, чьи украинские корни не спасли от увольнения: «Меня надо отвезти в аэропорт». Дед ни одного вопроса не задал.

Иван не знал, где, у кого и как просить убежища, что он обязан сделать и на что имеет право. Правозащитные организации помогали советами. Но и сейчас он плохо себе представляет, как устроить новую жизнь в новой стране. Надежда легализоваться в Черногории, только что отказавшей в политическом убежище и запрещающей работать в течение девяти месяцев, призрачна, надежда получить гуманитарную визу в Европе — тем более. В Армении с этим проще, но там он не чувствует себя в безопасности: были случаи похищения*, а ему всегда приходится помнить про свой статус имеющего доступ к гостайне.

Он нашел бесплатный спортзал в Подгорице — и это стало смыслом его жизни. Каждое утро он поднимается с кровати, завтракает и едет на тренировку, потом возвращается. Если есть возможность — рассылает какие-то документы, которые могут помочь устроиться, — и на этом день, по сути, заканчивается. «Я все-таки попал в тюрьму, — говорит. — Только без решеток. В добровольную. Сбежал бы, да некуда».

— Неустроенность — общая проблема, — говорит Ян. — И у нас самих нет достаточно ресурсов, чтобы всех всем обеспечить. У нас, к сожалению, принцип такой же, как в хирургии: сначала оперируем самых тяжелых. Конечно, наша бы воля — сняли бы огромный многоквартирный дом и поселили бы туда просто всех. Но не в сказке же живем. А вообще-то, знаете, сколько из них, из уехавших с фронта, интересуется новостями, интересуется тем, что вообще происходит? Очень немногие. Тех, кто хочет как-то кому-то помочь, — еще меньше.

— Так ведь для этого сначала собственные базовые потребности надо закрыть. А у них самих ни денег, ни ПМЖ — какие новости, кому помогать?

— Да, это всё так, конечно. Но посмотрите на активистов, которые сейчас во всяких правозащитных организациях волонтерят, — они устроенные, что ли? Никто не устроен, никто не построит карьеру, ни у кого нет будущего, у всех смешные зарплаты. Правозащитой вообще занимаются какие-то очень специфические люди — кто вечно рискует своей безопасностью, иногда жизнью, и при этом понимает, что никогда в жизни им никто нормальных денег за это не заплатит. Просто таким не нравится то, что происходит. Просто они хотят говорить о том, что нужен мир. Эмигранты, понятно, — не первая по степени страданий категория жертв, но и эмиграция чудовищна: рушатся семьи, рушатся связи, рождается бедность, несвобода, обиды — всё больше и больше. Не должно этого быть. Просто не должно.

Ян вдруг вспоминает, что видел на днях скульптуру, которая плотно впечаталась в его мысли и с которой он уже второй день пытается ужиться. Недолго роется в телефоне в поисках фото с подписью — выясняется, что встретился ему дюссельдорфский памятник Вадима Сидура «Взывающий»: по-сидуровски иероглифическое существо из металла, которое при внимательном рассмотрении оказывается выпрямившим спину и приставившим руки к раскрытому рту человеком, кричащим что-то в небо. Кто-то говорит, что это памятник свободе слова и прессы. Кто-то так глубоко не копает и говорит, что это просто еще один алюминиевый пророк из тех, кто составляет большую часть наследия Сидура — покалеченного на войне фронтовика, проползшего километры траншей и перевидавшего военные госпитали, забитые безрукими, безногими, безглазыми, безжизненными. Теми, кто стал навсегда героями изобретенного им стиля «гроб-арт» — застывшего реквиема по жертвам войны и тюрьмы.

И Ян начинает цитировать знаменитое стихотворение Сидура, ставшее подписью к этому памятнику свободе. Читает четко, но слышно волнение: наверное, понимает, что это про него и про всех, приставляющих сейчас руки к раскрытым ртам:

Я раздавлен
Непомерной тяжестью ответственности
Никем на меня не возложенной
Ничего не могу предложить человечеству
Для спасения
Остается застыть
Превратиться в бронзовую скульптуру
И стать навсегда
Безмолвным
Взывающим

*Речь, в частности, о задержанных российскими военными на территории Армении дезертирах Дмитрии Сетракове и Анатолии Щетинине.

Документы, подтверждающие истории героев, есть в распоряжении редакции.