Экспорт сжиженного природного газа (СПГ) из России за семь месяцев 2026 года вырос на 16%. Больше половины всего объема, 53%, купили страны Евросоюза, обложившего Россию санкциями. И сейчас они продолжают жадно покупать российский сжиженный газ. С 1 января 2027 года в Европе вступает в силу запрет на покупку российского СПГ, и надо успеть затариться им по самую шею. Так было в 2022–2023 годах, когда Евросоюз сначала ввел на российскую нефть «отсроченные» санкции, а потом использовал отсрочку, чтобы пополнить себе хранилища, а Российской Федерации — бюджет. Но 1 января всё закончится. Европа вряд ли замерзнет, а что будут делать российские проекты СПГ — большой вопрос. На него «Новой газете» отвечает аналитик нефтегазового рынка, основатель и глава Группы компаний TechInput, кандидат биологических наук, переводчик и писатель Борис Аронштейн.

Но начали мы разговор все-таки не с газа. Начали с самого больного — с российского бензина.

— Почему в России опять возник дефицит бензина, да еще и такой острый? Казалось бы, приняты меры, разрешили опустить качество до «Евро-2». Даже «Евро-2» не хватает?

— Во-первых, дефицит этот не «опять», а «всё еще». Его просто загнали, как пыль под ковер, перераспределили нефтепродукты между регионами, увеличили поставки в Москву, Московскую область и Петербург, но объем переработки от этого не увеличился. Если вы все меры властей внимательно проинспектируете, то поймете, что ни одна из них не увеличивает объем нефтепереработки как таковой. Ну, может быть, импорт…

— Объемы импорта, кажется, несущественные.

— Несущественные, и имеют они скорее пиар-значение. Все остальные меры — запретить, изменить качество. Но бензина «Евро-3» и «Евро-2» вы будете заливать больше, чем «Евро-5», то есть увеличивается расход.

— Я знала, что он портит двигатель, но еще и расход?

— Конечно, и это известно. Если вы покупаете дорогой бензин — допустим, 100-й, — вы, с одной стороны, платите за него больше, с другой — октановое число больше. Чем оно больше, тем больше может быть давление в камере сгорания без эффекта вибрации, тем выше эффективность работы двигателя внутреннего сгорания, тем меньше идет бензина на 100 километров. Это известный факт.

Или, допустим, еще одно новшество — качество керосина: увеличить температуру кристаллизации, она будет не минус 60 градусов, а минус 50. Пока лето стоит, никакой разницы нет. А когда придет зима? Или, например, на арктических маршрутах? Вы представляете, что такое кристаллизация керосина в топливных баках самолета?

— Замерзать, что ли, будет?

— Конечно. В мире используют разные сорта керосина. Если самолет долго стоит «в эшелоне» (то есть в резерве) и не эксплуатируется, а в баках у него керосин, надо обеспечить такую температуру кристаллизации, чтобы при любой внешней температуре керосин не замерзал. А если самолет летит на высоте 10 километров, вы представляете температуру наружного воздуха?

— Около минус 60, кажется.

— Вот именно. Все игры со стандартами качества все равно выходят боком. При этом повышение объемов, если мы переходим на «Евро-2» и «Евро-3», составляет всего 7–8%. Больше вы ничего не добьетесь, но автомобильный парк угробите.

— Зачем тогда переходить на эти стандарты, если эффекта нет? Чтобы показать, что бензин на заправках есть какой-никакой?

— Да, чтобы показать наличие большего количества бензина. Я не хочу выступать консультантом российского правительства, но я всегда говорил: самым эффективным методом был бы отпуск цен. Вы отпускаете цены, ездить начинают меньше, стоимость бензина вырастает, но она вырастает меньше, чем при таком ажиотажном спросе. Спрос и предложение находят новый баланс.

А отпустили цены — и появилась еда. Понятно, что покупать стали меньше, многие только слюни глотали. Но бензин отличается от еды тем, что это не для всех продукт первой необходимости. Ну а те, для кого это предмет первой необходимости, будут платить «за себя и за того парня».

Так было во время Войны Судного дня, когда арабские страны ввели эмбарго на поставку нефтепродуктов. Это сейчас США экспортируют нефть, а тогда были ее импортерами. Пара недель огромных очередей, государство прекратило всякое вмешательство, цены взлетели — очереди исчезли.

— В Российской Федерации государство могло бы вмешаться с пользой. Можно ли, например, учитывая долю налогов в цене бензина, уравновесить цену снижением акциза?

— Конечно, и это второй момент. В США налоги составляют в среднем 30–40 центов на галлон, это около четырех литров. Это, согласитесь, не 70% на литр, как в России. Уберите акциз — и у нефтеперерабатывающих компаний сразу будет стимул производить больше.

— А дело в стимуле или все-таки в невозможности производить больше?

— В этих тяжелых условиях у них еще и стимула нет, потому что у них всё забирают. Правда, возвращают, но потом. С апреля по июнь государство вернуло компаниям 1,2 триллиона рублей. Частично им вернули акциз плюс демпфер заплатили. Но это же идиотизм: вы все равно так или иначе вынуждены акциз возвращать, ну так отмените его на это тяжелое время.

Есть и другие методы, позволяющие снизить потребление бензина. Посмотрите, как эксплуатируются автомобили в США. На каждом хайвее есть выделенная полоса, где люди ездят по два-три человека в автомобиле. То есть там разными способами пытаются снизить потребление бензина на человека. И это при том, что сейчас Соединенные Штаты вообще не страдают от нехватки бензина, это страна-экспортер, и население может позволить себе даже на 50–60 центов за галлон платить больше.

— Неужели действительно столько мощностей на НПЗ выведено из строя, что невозможно нарастить производство? Их ведь наверняка строили с каким-то запасом мощности.

— Статистика закрыта, я собираю и анализирую в основном косвенные данные. Есть консалтинговая компания Kpler, есть Argus, и всю информацию надо очень тщательно просеивать. Когда кто-то говорит, что из строя выведено, скажем, 50%, меня это всегда удивляет. Это ведь не одномоментно выведено, а так или иначе оказалось затронуто. А важно одномоментное выведение.

Важно, кроме того, какие именно мощности выведены: установки первичной переработки или вторичной. Для установок первичной переработки, а это атмосферная возгонка в вакууме, оборудование в основном российское, его действительно можно довольно быстро заменить. Но даже тогда на две-три недели завод останавливается полностью: если нет первичной переработки, то и вторичной не будет. Если же вы можете все-таки вести первичную переработку и прямогонный бензин отправлять на другие НПЗ, то для вторичной всё оборудование импортное. Где его взять?

В 2010-х годах российская нефтепереработка претерпела революционные изменения, она была перестроена коренным образом. До 2010 года средняя глубина переработки составляла 70%. После того как были введены каталитический гидрокрекинг и другие процессы вторичной переработки, после того как на Западе были закуплены технологии, она увеличилась до 84% в среднем. В мире сейчас — 90–95%, то есть Россия все равно недотягивает, но была по крайней мере тенденция.

Сейчас НПЗ оказались заложниками: если у вас вышло из строя французское оборудование для каталитического крекинга, китайским вы его не замените. И потом, китайцы очень хитрые, они никогда не поставят технологию. Они могут оборудование поставить, но не технологию. В первую очередь нужны катализаторы, а их взять неоткуда. Если бомбардировке подверглась установка каталитического крекинга, то даже починенную ее будет нечем загрузить. Орский НПЗ был очень хорошо оснащен импортным оборудованием, и даже местный губернатор уже признал, что ремонт займет не меньше шести месяцев.

Поэтому мы не можем говорить о «второй волне» дефицита. Просто была стадия локального, частично управляемого кризиса. Сейчас это уже системный кризис. Причем это не только кризис нефтепереработки, это кризис всей логистики. Ведь еще со времен Советского Союза логистика строилась вокруг того или иного НПЗ. То есть для того чтобы перевозки были кратчайшими, уже тогда с помощью ЭВМ рассчитывали наименьшие транспортные расходы. А сейчас что?

Например, основной продукт НПЗ в Оренбурге — дизельное топливо. Дизель, как вы знаете, это «кровь» армии и сельского хозяйства. После обстрелов там 20% бензоколонок сразу же остались без нефтепродуктов. Причем первыми пострадали независимые. Они покупают нефтепродукты на оптовой бирже в Петербурге, а сейчас распоряжениями правительства эти объемы снижены на 10%. Им негде покупать нефтепродукты. Вертикально интегрированные компании на свои бензоколонки еще возят, но они же не будут поставлять независимым.

— Но не всё так плохо в отрасли. На этом фоне появились новости, что Россия в условиях всех мыслимых санкций серьезно нарастила экспорт СПГ, причем и в Европу, которая обещает совсем отказаться от российского газа…

— Не просто обещает, а с 1 января 2027 года, если всё пойдет так, как планируют в ЕС, российский СПГ в Европе будет вне закона.

— А тот СПГ, который в Европе запрещают как российский, действительно российский? Все компании, которые им сейчас торгуют, имеют иностранное участие, в том числе и западное. Европейцы кого, собственно, наказывают?

— Давайте разбираться. Есть три основных проекта СПГ: «Ямал СПГ», «Арктик СПГ-2» и «Сахалин-2». Последний — самый старый. В 1995 году это был один из трех проектов СРП (соглашение о разделе продукции. — И. Т.) в России: «Сахалин-1», «Сахалин-2» и Харьягинское нефтяное месторождение, в консорциум по разработке последнего входила первоначально французская вертикально-интегрированная компания TotalEnergies.

«Сахалин-2» создавался на заре СПГ, тогда США этим еще практически не занимались, а Россия купила у компании Shell технологию сжижения природного газа, который добывался на шельфе Сахалина. У Shell в проекте был контрольный пакет. В 2007 году «Газпром» под предлогом будто бы нарушения экологических норм прогнал Shell, от контрольного пакета у нее осталось 27,5% минус одна акция, у «Газпрома» вдруг оказалось 50% плюс одна акция.

После начала *** [спецоперации] Shell объявила, что выходит из проекта. Тогда взамен оператора Energy создали российскую компанию — ООО «Сахалинская энергия». Shell там больше не участвует, ее прежняя доля была фактически выведена из старой структуры и стала предметом российского распоряжения активом. Но остались две японские компании — Mitsui и Mitsubishi. У них 22,5%, им это жизненно необходимо, потому что для них это самый дешевый и надежный способ получения СПГ, иначе пришлось бы везти газ через весь мир. А так они получают СПГ напрямую с Сахалина. По условиям СРП, каждый участник консорциума может реализовывать свою долю добычи, вот японцы и реализуют.

Кроме того, специфика СРП такова, что на него даже санкции очень трудно наложить. Так что «Сахалин-2» даже не под санкциями.

— А как «Газпром» распоряжается своей долей? Куда этот газ идет?

— Номинальная мощность завода — около 10 миллионов тонн в год, из них шесть миллионов идет в Японию. СПГ оттуда идет в Китай, в Сингапур, в другие страны Азии. То есть база довольно хорошая, у них там всё в порядке.

— Российские нефтегазовые аналитики называют проекты СПГ, которые не облагаются налогами, поэтому их торговля ничего в бюджет РФ не приносит. «Сахалин-2» к ним относится?

— Нет, он облагается налогами, конечно. Другое дело, что по СРП особая схема налогообложения. В свое время в Госдуме заявили, что мы, мол, продаем суверенитет над своими ресурсами, и больше СРП, кроме тех трех, что я назвал, создано не было.

— Но в проекте «Ямал-СПГ» ведь участвуют французы, и газ оттуда вовсю шел как раз в Европу.

— «Ямал СПГ» — тоже довольно старый проект. А сейчас — самый прибыльный: почти 10 миллионов тонн СПГ было продано в Европу за первую половину 2026 года, на 18% больше, чем в прошлом году. Это как последняя ночь перед экзаменом: в последние месяцы перед 1 января они стараются выжать максимум.

— Как с нефтью в 2022 году, когда ЕС перед вступлением в силу санкций так нарастил закупки, что обогатил российский бюджет с опережением графика.

— А тут СПГ закупают в основном три европейские страны, которые предпочитают об этом помалкивать: Франция, Бельгия и Испания. Они благополучно делят между собой эти 10 миллионов тонн.

При этом компании, продающие им газ, пользуются всей инфраструктурой европейского СПГ-комплекса. Это довольно сложная штука. Надо получить сжиженный газ и доставить его на специальных судах. Это не те танкеры «теневого флота», куда залили нефть и поехали. Это так называемые Arc7 LNG — арктические танкеры-газовозы, которых у России до сих пор вообще не было. Сейчас первое такое российское судно — «Константин Посьет» — вышло на Арктический морской путь, пытаются в России переделывать другие суда, то есть они очень активно готовятся к 1 января.

— Ну так и правильно. Европа перестанет покупать — будут возить СПГ в Азию?

— Они так и говорят. Но так быстро это не получится.

— Потому что не на чем?

— Не только это. И фрахт дорожает, и страховка дорожает, но самое главное — чтобы отправить СПГ с Ямала в Азию, его надо везти через Европу. Ямал — это арктическая часть европейской России, оттуда в Азию напрямую суда не отправить. Если Европа запретит России пользоваться инфраструктурой СПГ, то я не представляю, как они это всё переориентируют.

— «Они» — это кто? Какова структура проекта «Ямал СПГ»?

— Структура там такая: 50,1% акций принадлежит компании «Новатэк», 20% — французской Total, 20% — китайской CNPC, 9,9% — инвестиционному Фонду Шелкового пути, который и финансирует китайскую часть проекта. Они заплатили 1,087 миллиарда долларов за вхождение в этот проект.

То есть формально в проекте действительно 49,9% — это иностранные компании. Total вошла туда не только напрямую, у нее есть еще 19,4% в «Новатэке». Но после начала военных действий в 2022 году французы заморозили все инвестиции. Их, в отличие от компании Shell, не вытолкали из проекта, потому что у них есть еще и доля участия в «Новатэке», но они ничего не делают, прекратили инвестиции, прекратили вообще какую бы то ни было деятельность.

— А дивиденды они получают?

— Этого я не могу сказать, информация закрытая, но вполне могут получать. Инвестиции точно прекратили.

— Все-таки что у них с налогами? Михаил Крутихин* говорит, что консорциум, реализующий проект «Ямал СПГ», освобожден от налогов в РФ, поэтому в бюджет от него ничего не идет.

— Какие-то налоги он, безусловно, платит. Я не знаю объем этих налогов и структуру налогообложения в этом проекте, у господина Леонида Михельсона особые отношения с российским руководством, так что нам неизвестно, куда эти налоги идут и как используются.

Знаете российскую нефтяную компанию «Сургутнефтегаз»? Есть такие «черные дыры». Я работал в России с одной из четырех крупнейших в мире аудиторских компаний, Miller and Lents, Ltd., мы вместе аудировали и «Юкос», пока он был тем самым «Юкосом», и «Башнефть», и многие другие крупные и средние нефтегазовые компании, но не «Сургутнефтегаз». У них не было ни одного международного аудита. Структуру их собственности не знает никто, хотя любой аудит начинается с того, что компания-заказчик представляет свою структуру, потому что исходя из нее, аудиторы должны подсчитать поток наличности для каждого из совладельцев компании.

— Вы хотите сказать, что с «Новатэком» всё так же таинственно?

— С ним что-то похожее, хотя Южно-Тамбейское месторождение, откуда компании «Ямал СПГ» берут основную часть газа, аудиту подвергалось. Но я ни разу не получал полного отчета, хотя у меня был доступ к массе разной информации.

— «Арктик СПГ-2» — тоже проект «Новатэка», и он с 2023 года под санкциями США и Великобритании. Но он ведь тоже не только российский?

— Контрольный пакет у «Новатэка», кроме него — две китайские компании, CNPC и CNOOC, еще 10% у Total, и вот их пытаются оттуда отжать, в июне был указ Путина о принудительной продаже их акций.

Это самый новый проект, еще в прошлом году никакого экспорта оттуда не было, но он развивается бешеными темпами. В этом году он уже экспортировал 1,7 миллиона тонн. Раскрутиться до 1 января он, конечно, не успеет, к тому же он находится под самым сильным санкционным давлением, несмотря на формальную долю TotalEnergies. Здесь французы тоже заморозили свое участие, у TotalEnergies в России осталась только вывеска. Они не пошли так далеко, как Shell, которая публично всё осудила, и как ExxonMobil в «Сахалине-1», все-таки у французов особые отношения с Россией. Но они практически устранились от какой-либо работы, они перестали вкладывать долю в технологии, и это оказалось довольно серьезным ударом по российским проектам СПГ. У России нужных технологий нет.

— И не появились за эти годы? Как тогда все эти проекты работали последние четыре с половиной года?

— Что-то покупали через серые схемы. И потом, далеко не все западные компании ведут себя так уж принципиально.

Я расскажу вам историю о проекте, на котором работала моя компания. У нас был огромный контракт с ExxonMobil по «Сахалину-1». В декабре 2012 года они вошли во все проекты «Роснефти» от Калининграда до Сахалина c долей в 33,3%, предоставляя в основном технологии геологоразведочных работ и бурения и финансирование этих работ. Для ExxonMobil это был многомиллиардный бизнес. Моя компания поставляла им переводчиков на буровые установки, и одно время у нас там находились 150 человек по всей России, они переводили с разных языков, не только с английского.

В 2013 году ExxonMobil пробурил в Карском море скважину, которую назвали Университетской, и вскрыл там огромные запасы нефти. Открытое месторождение не аудировалось. И тут наступил март 2014 года, Крым. С Рексом Тиллерсоном, тогдашним CEO ExxonMobil, я знаком. В 2014 году он лично просил президента Барака Обаму дать возможность компании не уходить из России. Обама ему ответил: вы, мол, частная компания, я не могу вам указывать, но у нас есть федеральные лицензии в Мексиканском заливе или у побережья Аляски… ExxonMobil всё взвесил и ушел, потеряв в России, по разным подсчетам, от 16 до 30 миллиардов долларов. Скважину они законсервировали.

Игорь Сечин с 2014 года чуть ли не каждый год ходил к Путину и говорил, что «Роснефть» скважину вот-вот расконсервирует. А это сверхглубокая скважина с очень сложным регламентом консервации. Может быть, они пытались что-то сделать с ней, но, насколько я знаю, расконсервировать не смогли. Так она и осталась — с огромными запасами нефти.

— Это вы к тому, что без западных технологий никак?

— Это я к вопросу о принципиальности западных компаний. ExxonMobil ушел не из принципа, а потому что всё взвесил, и оставаться оказалось дороже. Может быть, у англо-голландской Shell свои отношения со своими правительствами, они ушли, хлопнув дверью. Третья модель поведения — Total, которая сидит под кустом и выжидает.

— Столько лет российские компании работали с европейскими и американскими — и не разработали своих технологий?

— Не совсем так. Вот, например, технология бурения при добыче сланцевой нефти — горизонтальное бурение с гидроразрывом — была разработана в Советском Союзе еще в 1950-х годах. Это советская технология. Но коммерциализована она была не в СССР. Сколько еще можно рассказывать про Игоря Сикорского, про Сергея Брина? Я вам могу назвать несколько технологий направленного бурения, и все они были созданы в Советском Союзе, но не дошли до коммерческой стадии.

— Я помню, как в нулевые, если не ошибаюсь, годы, глава «Газпрома» Алексей Миллер говорил о сланцевых нефти и газе, что это полная ерунда и нам они не нужны.

— А теперь посмотрите на сланцевую революцию в США: 89% прироста американского нефтяного экспорта — за счет сланцевой нефти.

То же самое можно сказать и про сжиженный газ. В 2021 году американцы производили 67 миллионов тонн СПГ в год. В 2025-м — уже 110–112 миллионов. То есть 3/4 мирового прироста экспорта СПГ — это Соединенные Штаты. Поэтому сейчас, даже с учетом того, что Катар на некоторое время вышел из игры, России нечего ловить на мировом экспортном рынке СПГ. В Сенегале нашли большое газовое месторождение и построили терминал; на этом рынке появились Канада, Мексика; США, повторю, обеспечили 3/4 прироста. Как Россия будет на этом рынке конкурировать?

— Из трех российских проектов СПГ у двух — покупатели в Европе. Куда они будут девать газ после 1 января 2027 года?

— Это большой вопрос. Пропагандисты в России пишут: не будет Европы — будем продавать в Азию. Помните, как это было с трубопроводным газом в 2021 году, когда решили отключить газ Европе? Единственный проект, который не пострадал и, наверное, не пострадает, — это «Сахалин-2», поскольку в консорциуме участвуют японцы, Япония забирает почти всё, что производится.

— А с другими двумя что будет, особенно с новым и только-только заработавшим «Арктик СПГ-2»?

— Слушайте, я не Кассандра. То, что «Арктик СПГ-2» в свое время запускали и разрабатывали, было правильно, Россия пыталась выкроить свою долю на этом рынке. И рынок СПГ постоянно растет. В 2021 году 70% мирового рынка газа занимал трубопроводный, а СПГ — только 30%. В 2026 году соотношение стало 60 на 40. Сейчас СПГ — это уже больше 45%. И если у вас всё в порядке с технологиями, с логистикой, с транспортной составляющей, это, конечно, более ликвидный продукт, чем трубопроводный газ, трубу не везде протянешь. Поэтому будущее — в принципе за СПГ. Только Россия к этому оказалась не готова. Без Европы ей будет трудно. У России нет своей инфраструктуры, нет своей логистики, их до сих пор предоставляла Европа в обмен на поставки СПГ. Россия так привыкла: мы вам продукт добудем, а доставку вы сами обеспечьте.

А посмотрите, как тяжело идет «Сила Сибири — 2»: они не могут договориться о цене.

Они этот вопрос сознательно не форсируют. Китай проводит настоящую революцию в зеленой энергетике: китайцы были крупнейшим импортером невозобновляемых источников энергии, а сейчас производят 80% солнечных батарей в мире.

— И даже в Германии уже есть салоны китайских электромобилей.

— Да, 50% вновь выпускаемых автомобилей в Китае — это электромобили. У Китая самые большие стратегические запасы нефти, миллиард баррелей, но их не трогают. В июне Путин говорил: у России есть 1,7 миллиона баррелей запасов нефти, мы, мол, не пропадем. Но Россия отличается от Китая и США тем, что у нее нет стратегических запасов, таких, которые может «распечатать» только государство и только в определенных условиях. Когда нефть сильно взлетает в цене, американцы выбрасывают из своих запасов какое-то количество, чтобы поддержать более-менее приемлемые цены. В России есть только тактические запасы, которые надо постоянно пополнять, если оттуда что-то взяли.

— Кажется, и они скоро будут не нужны. Продавать нефть и газ будет некому, а уж себя мы как-нибудь обеспечим.

— Ситуация с нефтью тяжелая. Если происходит затоваривание сырой нефтью, то последнее средство — заглушить скважину. Это ночной кошмар руководителя нефтяной компании. Вертикальные скважины очень трудно потом расконсервировать, надо бурить заново. А сейчас российскую нефть практически не берет даже Индия, потому что у нее законтрактована нефтепереработка до октября.

— А кто тогда российскую нефть берет?

— Немножко одни, немножко другие… Всё зависит от дисконта, а он будет расти. Сейчас России немного помогает то, что Ормузский пролив полностью не открыт, цена на нефть достаточно высокая, можно увеличивать дисконт и продавать.

В Индии ситуация интересна тем, что нефть фактически остается российской, потому что 51% компании Nayara Energy принадлежит «Роснефти». То есть они сами добывают, сами своим «теневым флотом» транспортируют, сами продают, перерабатывают и потом обратно продают. Я не знаю, считает ли кто-то, сколько при этом исчезает в карманах определенной группы лиц, вся статистика и вся экономика закрыты. Но каждые пять долларов, недополученных на сделках с этой нефтью, — это девять миллиардов долларов в год, недополученных бюджетом.

— Что будет, когда откроется Ормузский пролив?

— Будет очень плохо. Когда рынок открылся после ковида, Россия уже тогда почувствовала, каково это. Рынок СПГ к тому времени стал американским.

* Минюст РФ внес в реестр «иноагентов».