Прямо сейчас мы можем наблюдать один любопытный феномен. Невероятно быстрое и с тенденцией к ускорению свыкание российского населения с процессами в стиле форс-мажор. По ощущениям, люди свыклись и смирились с проблемой бензина едва ли не в два раза быстрее, чем с потерей нормального доступа в интернет. А с проблемой WB еще быстрее, чем с бензином.
Этому феномену можно найти разные имена. Можно вспомнить, как в середине прошлого века известный вождь и «отец народов» провозгласил победный послевоенный тост за то, что он понял как главное народное свойство, — за «терпение» и «доверие к правительству». Или как в начале позапрошлого века первый глубокий русский мыслитель Чаадаев говорил о русской «покорности», вследствие которой народ формировался не из самого себя, но «был создан» государством и правителями.
Русская история делалась из отречения народа от собственной силы в пользу силы верховной власти. По Чаадаеву, из «покорности» и отречения от себя объясняется крепостное право, отсутствие общественных движений и общая несвобода мысли и слова.
В общем, как ни назвать такое: «терпением», «доверием к власти», «отречением в пользу власти» или «покорностью», — явление это совсем не новое, в российском пространстве исторически укорененное, для населения привычное. Хотя в наши дни у просвещенного человека все равно вызывающее удивление. Как говорил в свое время Петр Столыпин: в России за двадцать лет меняется всё, а за двести лет — ничего. Удивление связано именно с этим — с отсутствием перемен.
* * *
Здесь возникают вопросы от обратного: а что значит для российского населения «не-терпение», «не-доверие» и «не-покорность» к форс-мажорным событиям и обстоятельствам? Как выглядит, как проходит тот период, что предшествует свыканию и принятию? Что такое российское недовольство?
Наши дни показывают, что выглядит это недовольство более чем скромно. Оно больше похоже на недоумение, растерянность и тревогу, чем на критику и сомнение в основах известного порядка. Еще меньше оно похоже на сопротивление. Это скорее некий недовольный, упрекающий вопрос, обращенный к властям: «Ну и когда вы все исправите?»
И сколь бы неприятны ни были обстоятельства, вызвавшие такой вопрос, — любой четкий и авторитетный ответ властей будет воспринят как удовлетворительный. Главное в ответе не содержание, но — интонация. Интонация того, кто знает, о чем говорит. Но еще лучше, если властью будет указан конкретный виновник неприятностей. Когда есть виновник, то его наказание или его пусть даже словесное уничижение вызывает намного больше интереса, чем сама неприятность, породившая недовольство.
* * *
Практически все форс-мажорные события, происходящие в российском мире, прямо или косвенно инициированы действиями власти, которая одна является полноценным актором российской истории. Отсутствие критического взгляда и сопротивления таким событиям прямо связано с делегированием, с той передачей прав, свобод и самой способности понимания, которая уже много веков идет от населения к своим правителям. Не собственная инициатива, а доверие и покорность столько времени выращивались в качестве едва ли не главных ценностей. Этим и объяснима та отстраненная, фаталистическая невозмутимость, с которой российский человек наблюдает за поломками и катастрофами собственной жизни, объясняя примерно так: «А что я могу? Тем, кто наверху, лучше знать, что происходит и что с этим делать».
Фото: Александр Демьянчук / ТАСС
И дело здесь не только и не столько в страхе перед властью, хотя страх, конечно же, есть. Дело в этом стратегическом или, лучше сказать, гипнотическом «доверии к власти», за которое и пил свое грузинское вино известный «отец народов». Своего рода «презумпция доверия», явившаяся с самого начала российской истории с той знаменательной фразы: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет, — приходите и правьте нами». А затем многократно усиленная и ритуально обоснованная русской православной церковью: «Всякая власть есть от бога».
Разумеется, доверие и покорность есть не какая-то врожденная особенность, но — выбор, который некогда сделали люди, отдав предпочтение этому перед рисками и сложностями свободной самоорганизации. Выбор исторически закрепился и сделался тем паттерном российской культуры, без которого человек, вырастающий в этой культуре, уже не мыслит существования. Закрепление же не составило большого труда, ибо люди в своем большинстве и где-бы то ни было — не слишком склонны к свободе мышления.
* * *
Доверие к установленному порядку вещей, как показывает уже одна только российская история, — это прямая дорога к индивидуальной и социальной энтропии. Доверие порождает покорность перед сколь бы то ни было неприятными обстоятельствами, если за ними проглядывается «доверенное лицо», т.е. лицо власти. Возведенное в принцип, передаваемое из поколения в поколение и сделавшееся привычкой, доверие загоняет внутрь критические мысли, возмущение и даже собственное непосредственное страдание. Испытывать страдание становится нормой, ибо «таков порядок вещей и не нам его менять». Фрустрация становится индивидуальной и социальной нормой.
Но энергия недовольства, которая неизбежно накапливается, должна получать выход. И она получает его, с одной стороны — через взаимную агрессию индивидов в их повседневной жизни, а с другой — через вовлечение в ту стратегическую «политическую ненависть», что инициирует авторитетное «доверенное лицо», т.е. власть.
Поддержите
нашу работу!
Нажимая кнопку «Стать соучастником»,
я принимаю условия и подтверждаю свое гражданство РФ
Если у вас есть вопросы, пишите [email protected] или звоните:
+7 (929) 612-03-68
Фото: Михаил Метцель / ТАСС
Такая ненависть, закрепленная и усиленная практикой государственных ритуалов, становится прочным элементом картины мира даже для самого аполитичного обывателя. Вспоминается, как в середине нулевых годов над рабочим столом провинциального российского инженера висел распечатанный на принтере мотиватор: «Убей в себе Америку!»
* * *
Скрывается ли за доверием к власти что-то более базовое, субстанциональное? Да, разумеется.
С одной стороны, это простейший, естественный страх перед насилием, которое может явить власть в случае замеченного ею недовольства. Доверять такой власти психологически намного комфортнее, чем жить в постоянной тревоге и страхе, думая о возможностях наказания за нелояльность.
С другой стороны, это страх индивида мыслить и действовать на свой «страх и риск». По сути, страх перед собственной свободой. И этот страх — самый базовый.
* * *
Возможно ли заменить патологическое доверие к власти на нечто другое? Да, разумеется. На доверие к своей способности создавать картину мира и на способность жить в ней. На доверие к своей субъектности. Но для этого необходимо одно условие. Свою субъектность надо сначала хотя бы почувствовать.
Поддержите
нашу работу!
Нажимая кнопку «Стать соучастником»,
я принимаю условия и подтверждаю свое гражданство РФ
Если у вас есть вопросы, пишите [email protected] или звоните:
+7 (929) 612-03-68
