Упрямые цифры

Православный телеканал «Союз», принадлежащий Екатеринбургской епархии РПЦ, каждый день транслирует литургию в прямом эфире. Камеры устанавливаются в разных храмах — чаще московских или петербургских, но иногда — провинциальных, даже сельских. Но каким бы ни был храм, почти все трансляции демонстрируют печальное для РПЦ явление: храмы опустели. На литургиях присутствует, как правило, несколько человек. Даже на торжественных патриарших службах в храме Христа Спасителя, если это не Рождество или Пасха, небольшие группы молящихся мирян занимают скромную часть храмового пространства перед иконостасом.

Малолюдность богослужений в России выглядит на первый взгляд парадоксально. В атеистическом СССР действующие храмы были переполнены. В современной России, власть которой провозгласила себя «Катехоном» — последним хранителем уникальной православной духовности и традиционных ценностей, — храмы как будто выглядят невостребованными.

Патриарху Алексию II приписывают признание: «Народ из церкви уходит». В своем докладе на собрании духовенства Москвы 2004 года он утверждал, что больше всего людей отталкивает «корыстолюбие священников и служителей храмов». Срастание с властью и крупным госкапиталом привело к тому, что церковная корпорация всё меньше зависит от денег рядовых прихожан и всё больше интегрируется в бюджеты разных уровней.

Отток прихожан лишь усилился в годы патриаршества Кирилла. Поначалу с этим пытались бороться фотошопом — пресс-служба патриарха «приклеивала» недостающих прихожан на снимки, размещаемые на сайте патриархии. Их шутливо называли «копипаствой». Но от такой практики быстро отказались — она только вредила и без того непростой репутации действующего патриарха.

Официальная российская социология фиксирует устойчивое снижение «институциональной» религиозности. По данным февральского исследования «Левада-центра»*, доля россиян, вообще не посещающих церковные службы, впервые с 1990-х превысила половину и достигла 55%. В июне прошлого года этот показатель составлял всего 44%. Относительно воцерковленными (ходят в храм раз в месяц или чаще), согласно этим данным, можно считать лишь 16% опрошенных. Среди молодежи до 25 лет доля тех, кто никогда не заходит в храм, достигла 68%, а среди учащихся — 71%. При этом «к православию» себя относят 73% россиян, но, как показывает множество других исследований, такая идентификация не обязательно подразумевает даже веру в Бога.

Более достоверную картину уровня религиозности дают замеры посещаемости храмов на главные праздники — Рождество и Пасху, проводимые органами МВД. Так, в 2024 году, на пике патриотической мобилизации вокруг СВО, рождественские службы посетило около 1,4 млн россиян, то есть примерно 1 (один) процент населения. Посещаемость пасхальных служб выше, что связано с изменением методики подсчета, на которой настоял патриарх Кирилл. Теперь в пасхальную статистику попадают не только молящиеся на службе, но и приходящие освятить куличи и яйца. В 2023-м таковых было примерно 2,8 млн. По данным опроса ВЦИОМ, проведенного в апреле 2024 года, только 12% зумеров (родившихся в XXI веке) и 18% миллениалов (родившихся в 1990-е) признали важность Пасхи. Близкая к РПЦ исследовательская служба «Среда» признает, что лишь 5% россиян, называющих себя православными, считают важной для себя «духовную, мистическую жизнь» в церкви.

Факторы оттока

Падение реальной, а не декларируемой религиозности в России происходит на фоне циничного использования церкви для пропаганды госидеологии и СВО. Наполняемость храмов гораздо больше, чем миллионы самых правильных слов, говорит о реальном народном восприятии такой пропаганды.

Свой вклад в отток прихожан внес и ковид: сначала активная агитация патриарха и представителей РПЦ против посещения храмов (со ссылками на древних святых, которые спасались и без храмов), а затем — распространение вируса среди наиболее консервативных клириков и прихожан, которые демонстрировали силу своей веры отказом от соблюдения антивирусных мер. Жертвами пандемии в РПЦ пало несколько архиереев, сотни священников и десятки (если не сотни) тысяч мирян, составлявших старый приходской актив.

Нарастающее в обществе недовольство РПЦ сдерживается репрессивными практиками, в том числе — более активным применением ст. 148 УК РФ («оскорбление чувств верующих»). Ее стали применять часто и по всё более ничтожным поводам. Например, на эту Пасху задержали сотрудницу одного из московских баров Ксению Белоусову, которая сделала «кальян на куличе». Несмотря на публичное раскаяние, ее приговорили к трем годам колонии (теперь, правда, отпустили). Недавно по этой же статье возбудили дело против омского художника Никиты Позднякова, на которого донесло аффилированное с РПЦ движение «Сорок сороков». На одной из картин Позднякова изображен полицейский в образе Христа с нимбом. Чисто «мирская», милитарная пропаганда, несущаяся с церковного амвона, да еще и в сопровождении репрессий против несогласных с ней, создает впечатление идеологического диктата, от которого хочется защититься, спрятаться.

Неофитство 90-х было во многом ситуативным, оппортунистическим: лозунг отказа от госидеологии и абсолютного плюрализма был в России выдвинут, но не был полностью реализован. На смену советскому типу идеологизации довольно быстро пришел псевдотрадиционалистский, олицетворяемый РПЦ и другими «традиционными конфессиями», признающими первенство РПЦ. Точнее, старая советская матрица быстро заполнилась новым (хорошо забытым старым) квазирелигиозным содержанием.

Писатель и философ-диссидент Александр Зиновьев так описывал «глубину» религиозного обращения неофитов 90-х:

Завкафедрой социологии РГГУ, академик Жан Тощенко разделяет постсоветских новообращенных православных на пять категорий: обычные чиновники-карьеристы; имитаторы-лицемеры (они активно пополняли ряды недостающего духовенства); «православные атеисты» (типа Лужкова или Лукашенко), парадоксально сочетающие старую и новую идентичности; профессиональные «адвокаты» РПЦ, чьи доходы связаны с работой на корпорацию; радикалы-экстремисты.

Если первые четыре категории трудно отнести к «глубоко верующим», то последняя довольно быстро (уже в нулевые, а особенно при Кирилле) разочаровалась в руководстве РПЦ, пополнив ряды многочисленных юрисдикций «альтернативного» православия или «непоминающих», «царебожников», «антиваксеров» и т.п., составляющих глухую оппозицию внутри РПЦ.

«Божественная» идеология и «гражданская» религия

Председатель Совета по делам религий при Совмине СССР времен Горбачева Константин Харчев утверждал, что широкое и помпезное празднование юбилея русского православия в 1988 году было инициировано властью — той частью партийной (и чекистской) номенклатуры, которая осознала, что вместо обесценившегося коммунизма надо «дать народу» новую идеологию.

Эта идеология вызревала постепенно, впитывая в себя разные элементы, и сегодня ее называют «традиционными ценностями» или «духовными скрепами».

Противоположны настолько, что, по словам главы РПЦ, «когда стало ясно, что ничего общего [у нас с Западом] уже нет, это привело к военному противостоянию».

Так на место христианства (и православия в частности) в России пришла «гражданская» религия, постепенно ставшая «политической». Разница между ними в том, что первая как бы опирается на Высшую, религиозную санкцию, а вторая сама себя провозглашает первоисточником Истины и дает санкции институтам, в том числе — церкви. «Пророческие» фразы Путина (типа «Мы как мученики попадем в рай, а они просто сдохнут») цитируются с амвонов, не подвергаясь сомнениям, а патриарх заявляет, что власть Путина должна продлиться до конца времен. В христианской эсхатологии (учении о конце времен) «политическая» религия воплощается в образе антихриста — тоталитарного правителя, «превозносящегося выше всего, называемого Богом или святынею» (2 Фес. 2:4)…

Новый атеизм и Новая вера

И всё же, провозглашая полную несовместимость «русского мира» с Западом, патриарх Кирилл выдает желаемое за действительное. Процесс оттока прихожан из традиционных церквей и наступление эпохи «индивидуальных духовных конструкторов» в обоих мирах проходят синхронно.

Примерно 20 лет назад в научный обиход западного религиоведения вошел термин «новый атеизм» (НА). Это явление описывается как секулярный ответ на вызовы религиозного фундаментализма (в первую очередь, исламского), а точкой отсчета служат теракты 11 сентября 2001 года.

Американский публицист и популяризатор науки Сэм Харрис опубликовал в 2004 году «программную» книгу «Конец веры: религия, террор и будущее разума», ставшую манифестом НА. За ней последовали «Бог как иллюзия» Ричарда Докинза; «Разрушение заклятия. Религия как природное явление» Дэниела Деннета; «Бог: неудачная гипотеза» Виктора Стенджера и «Бог — не любовь: как религия всё отравляет» Кристофера Хитченса. Все они были переведены на русский и изданы в Москве в 2008–2013 годах, что в нынешних условиях уже трудно себе представить.

«Новый атеизм» отличается от классического, особенно — воинствующего, тем, что выступает против тоталитаризма с либеральных позиций, вступая в диалог с «разумными формами религиозности».

Подобно «новому атеизму», постепенно складывается и «новая религиозность», которую называют «постсекулярной». Ее адептам тесно в рамках традиционных религий, они собирают персональные духовные конструкторы из элементов разных традиций, которые находят полезными или просто интересными для себя.

Питательную среду для такого конструирования в западной христианской среде подготовил экуменизм — движение за единство христиан поверх конфессиональных и богословских границ. К концу ХХ века это движение доросло до масштабов суперэкуменизма, постулирующего объединение с верующими уже и за рамками христианства. Базовый (и, пожалуй, единственный) «догмат» суперэкуменизма — признание того, что все религии являются разными путями к одному и тому же Высшему началу. Разработкой этой доктрины занимается Парламент мировых религий. В рамках синкретического движения «New Age» не требуется даже этого доктринального минимума, духовные практики считаются равно доступными как верующим, так и неверующим.

«Новый атеизм» и «постсекуляризм» помогли западному обществу проделать огромный путь от лобового столкновения религиозного фундаментализма со светской культурой, о котором предупреждал Сэмюэл Хантингтон, — к плюрализму индивидуальных духовных конструкторов. Любая религиозная традиция, даже казавшаяся недавно опасной или враждебной, не отрицается и не отбрасывается «с порога». Она рассматривается как ресурс для пополнения копилки «духовных знаний» и поиска новых «практик самоочищения».

Профессор Франкфуртского университета Юрген Хабермас усматривает суть «постесекуляризма» в том, что проблема философской истины выводится за скобки политического процесса.

Лидер имеет право «проповедовать истину» только в свободное от своих служебных обязанностей время.

…Но это — религиоведческий и философский идеал. В конкретно-исторических условиях РФ новый атеизм выступает как одна из немногих дозволенных форм легального протеста, хоть и ограниченного приватным пространством. Чаще всего это социальная позиция, индикатор групповой идентичности, а не плод серьезного мировоззренческого выбора или отвержения религиозной традиции, которую «протестные» атеисты, как правило, толком не изучали. Для многих путь к изучению перекрыла РПЦ. В условиях фактического запрета свободной конкуренции идей и учений, в том числе религиозных, едва ли можно говорить об ответственном мировоззренческом выборе. Всё становится слишком черно-белым.

* Признан властями РФ «иноагентом».