***

У поезда «Таврия», который еще относительно недавно следовал до Симферополя, а теперь только до Керчи, а дальше автобусами, автобусами, непривычно тихо. Народа практически нет. Пока ждем посадки, на соседний путь прибывает поезд оттуда. Народ выходит в совсем не летних количествах и выглядит не сильно отдохнувшим. К нашему большому двухэтажному вагону стоит семь человек. В результате поедет девять. Трое, как и я, сойдут раньше: пожилая семейная пара срочно едет проверить семейную дачу (кодовое слово «прилет»), а две мамы с детьми-подростками и несчастными рыжими шпицами под мышкой всем своим видом старательно демонстрируют нацеленность на неотвратимость отпуска: целиком в белом, маникюр, губы и вот это всё, взгляд решительный, шляпы модные, соломенные. Но мельком по сторонам поглядывают. Возможно, думают, что производят впечатление «жизнь удалась», но это все же больше похоже на «слабоумие и отвагу».

— Я только что перезванивала агенту, квартиры наши нас ждут. Море теплое, народа нет, всё работает, вообще всё нормально. Только непонятно, куда нас высадят с автобусов, да и вообще непонятно про эти автобусы. Она нас хотела на машине встретить, но теперь не получится у нее никак (кодовое слово «бензин»). Ну да разберемся… И вообще я смотрела видео, и если бы там были реальные проблемы с электричеством, как говорят, и с интернетом, то откуда бы взялись видео? Точно всё это больше паника и фейки. А лето никто не отменял. Всегда ездили, и теперь доедем, и всё будет нормально…

Приходилось и читать, и слушать множество утверждений о том, что наш народ если решил отдохнуть, то его не остановят ни землетрясения, ни мазут на пляже, ни цунами, ни сирены воздушной опасности. А если отдохнуть можно еще и подешевле, то вообще ничего не остановит. Всегда казалось, что оно, может, и так, но всё же до определенных пределов, где точка отсечения — прямая и явная угроза личной безопасности и безопасности детей. Но нет, данные прекрасные дамы, очевидно, вычеркнули из расчетов этот фактор и были куда больше озабочены тем, скажутся ли отключения электричества на графике работы аквапарка. Дети-подростки были слишком поглощены жизнью в своих смартфонах, чтобы обращать внимание на детали перемещения в пространстве. Остался, правда, не отвеченным вопрос, за что они все вместе так ненавидят именно шпицев?

***

В Ростове из поезда вышло много людей, очень много. Интернет работал вполне бодро, такси подъехало минут через пять. Правда, подъехало не вполне к вокзалу: таксист позвонил и попросил выйти к соседней улице, поскольку у самого вокзала царил привычный парковочный бардак. Небольшая вечерняя прогулка случилась неожиданной и прекрасной: воздух чудесным, но подзабытым образом пах летом, югом и детством. Если зажмуриться и выкинуть из головы лишние мысли, то могло показаться, что всё не просто хорошо, а даже замечательно, и никаких фронтов в паре-тройке сотен километров нет, никакое предупреждение о ракетной опасности у тебя в телефоне не звякало, и вообще последних страшных лет не было и нет. Но общительный таксист стремительно вернул нас обратно в реальность и в текущий контекст.

Мне-то что, у меня друг работает на заправке, я всегда в порядке буду, у него там есть ходы. Но возил тут одних в район, недалеко, но всё же, и там видел и закрытые заправки, и ценник в сто пятьдесят. Бред же, дикий бред. Куда докатились, совсем сбрендили, ни о чем не подумали, ни к чему не подготовились… Это ж надо так и самим вляпаться, и людей подставить. Урожай же, у всех сады, дачи, там тоже бензин нужен, а в канистры нельзя, да и нет тех канистр, скупили все… Но идиоты, ох же идиоты… До чего довели, куда приехали…

И так все полчаса пути, с явным южным говором и с яркими деталями и эпитетами. Еще довелось выслушать про все реальные и не очень прегрешения бывшего губернатора и нынешнего, про всё, что они натворили и явно еще натворят. Про то, что дороги в чудовищном состоянии, что стройки везде, где надо и не надо. Про старенькую маму, которая никак не дождется очереди на нужное и важное обследование, потому что необходимые ей аппараты или сломались, или отошли чему-то военному. Про тревогу за сына, потому что непонятное всякое говорят про то, что опять случится мобилизация, а ему совсем туда не надо: а у вас в Москве что, что говорят, будет или нет, а? Должны же у вас там знать? А еще про то, что гады все. Абсолютно все. Жили же, а теперь вот…

***

Впрочем, на следующий день прозвучало и иное мнение. Мы все, очевидно, молодцы, и у нас всё, очевидно, в порядке, а вот у тех, кто по ту сторону фронта от нас, всё плохо, а будет еще хуже и даже ужасно. Где тот фронт? А он везде, он вокруг нас, потому что с нами воюют они все разом.

В этом абсолютно и категорически убеждена пожилая местная знакомая, учительница старших классов на пенсии, которая решительно отвергла мое предположение, что не может быть всё в порядке, если ночью откуда-то с запада города ухало, и прямо звучно ухало, а самолеты и вертолеты совершенно не гражданской наружности постоянно нарезают круги над ее тихим уютным двориком, засыпанным тополиным пухом. Кстати, вот пух ее как раз реально бесил, и его источник, большущее дерево, растущее за углом соседнего дома, она была намерена в ближайшее время извести так же решительно, как мы всей страной изводим под корень нацистов и фашистов во всем мире.

— Если надо самолетам летать, то пусть летают. Я привыкла. И что ухает, то это еще ничего, вот когда наши брали Мариуполь, вот тогда грохотало по-настоящему… А иначе как этих фашистов победить, только разбомбить напрочь, чтобы следа не осталось. Полезли к нам, хотели нам тут свои порядки установить, так им и надо. Мы свое защищать умеем. Правда, власть наша, эх, вот она подвела, что уж тут, не готова оказалась к нападению, всё разграбили, всё растащили, везде растащили, приватизировали, на особняки потратили. Вот всё так и обернулось. Пришлось народу становиться стеной. Я вот тоже с пенсии денежку перевожу на эти их дроны и аптечки, у нас тут фонд есть, все помогаем… Какой-какой у нас военный бюджет? Не может быть. С таким бы мы уже победили. По телевизору такого не говорили, что бюджет такой. Говорили, что помогать надо, вот я и помогаю, как могу, нашим мальчишкам помогаю…

В голове моей собеседницы ее помощь в несколько сотен рублей ежемесячно неким волшебным образом обтекала банки (воры!), генералов (лентяи), местных активистов-волонтеров (прохиндеи!) и оказывалась точно там, где надо, там, где она превращалась в грозную металлическую птицу и летела точно по вражеской цели. Там, где воюет множество ее бывших учеников, двоюродный племенник и сын соседа. А вот племянника мужа уже похоронили, и сына кумы тоже, и еще двух соседских, но она их плохо знала. Знакомая, что в той же школе работала и живет вон в доме наискосок, своего ищет, три года уже ищет, может, в плену, может, поменяют, а может, и не найдет… Много таких, тут же госпиталь и морг, со всей страны ищут, приезжают и приезжают, бедные, бедные женщины. И за это не будет прощения Зеленскому с Макроном, вместе в аду гореть будут, за то, что всё так повернулось. Что же наделали, ироды…

***

Трое симпатичных упитанных мужчин среднего возраста комфортно расположились на скамейке под шелковицей. Они только что вышли с утренней службы из местной церкви и приступили к обсуждению дел насущных. Все трое с разной степенью активности участвуют в жизни местного казачьего общества и сейчас как раз готовятся ехать на очередную смену в молодежный лагерь учить премудростям станичной жизни подрастающее поколение. И всякому военному тоже. Потому что надо. Потому что может пригодиться. Для чего пригодиться? Ну хотелось бы, чтобы просто, в целом пригодилось, чтобы культуру и традиции сохранить, а потом и дальше передать, но по тому, как дела складываются, может, и придется применять на практике, себя и своих защищать.

— Оно ж как разворачивается сейчас, хреново разворачивается. Хотели ж наскоком всё сделать, а оказалось, что силенок маловато для наскока. И мозгов. А на той стороне не дураки, и они тоже с силами. И с деньгами. Серьезно всё там оказалось. А наши профукали, прощелкали всё. Как тот министр говорил: «дебилы, ***», — вот это точно про них. Нет, оно ж понятно, оно без вопросов: надо было приструнить хохла, и порядок навести, и свое вернуть, но лезть с лозунгами этими и призывами, по старинке… Теперь вот сиди и думай, не перевернется ли всё теперь сюда. Уже ж вон до Сибири долетает, а у нас тут так вообще постоянно. И если они со всеми своими помощниками развернутся по полной, а наши так и будут резину тянуть, то нам тут жизни не будет, совсем не будет. Вот и надо готовиться, думать надо и готовиться…

У всех семьи, у всех дети, у всех работа, на которой всё как-то сжимается и усложняется. И опять же — клятый бензин. Вернее, его стремительно надвигающееся отсутствие. Поэтому вот и поедут в лагерь: и с молодежью позаниматься, и с мужиками поговорить, обсудить, что и как теперь складывается, куда поворачивается. Чтобы готовыми быть. К чему? Ко всему.

***

Молодежь же тем временем, как и положено молодежи, живет свою лучшую летнюю жизнь. Вся эта военная суета? Так она давно. Прилеты? Привыкли. Бензин? Не их проблема. Пропадающий интернет? А вот это важнее. Вернее, совсем важно. Поэтому у всех по десять випиэнов и всякие прочие программы и приблуды, которые теперь умеют сами между собой переключаться и подстраиваться так, чтобы всё и всегда работало и не мешало привычной молодой жизни. Взрослые придумали им такие обстоятельства места и времени, которые ни отменить, ни развернуть. И не повлиять никак. А как повлияешь?

— Нет, конечно, между собой обсуждаем всё, но совсем со своими, только со своими. Большинство просто поставило всё это в игнор. На поверхности всё принципиально только про учебу, про личное и про новый айфон, про студию танца новую классную и про корт для модного паделя, про вечеринки, про кафешки и бары, и, вот, про выпускные сейчас и про чемпионат мира, и про то, чтобы поехать на подольше с друзьями на Дон. Всё. Остальное — такая тоска и шлак, новости глянешь мельком: и всё же понятно, любому идиоту понятно, что, почему и как. Поэтому каждый и выбирает себе дорожку, чтобы она была подальше от всего этого, чтобы обложиться всем так, чтобы тебя не затронуло. Продержаться, доучиться — и уехать. Минимум в Москву. Или в Сочи. Но на самом деле — дальше, сильно дальше.

Они сидят в кафе, заказывают, как и в Москве, или в каком-то там Нью-Йорке или Барселоне с Парижем и Лондоном айс-латте на миндальном молоке, записывают кружочки и листают запрещенные соцсети, болтают о текущем и молчат о долгих планах. И о том, что может в любой момент на них свалиться: в прямом и переносном смысле. Та интенсивность, с какой они молчат об этом, ощущается почти физически. Они точно знают, что такое молчание сейчас — золото. Новости, в которые они тем самым мельком, но регулярно поглядывают, их точно научили, что молчание сегодня — основа безопасности и выживания. И весь взрослый мир, за исключением, пожалуй, самых близких, тех, кому можно доверять, ими тихонечко, тайком воспринимается не как мир сияющих возможностей и светлого будущего, а как давящая, страшноватая, непредсказуемая и злобная неизбежность, из которой надо при первой же возможности выскользнуть, убежать. Или хотя бы мечтать об этом.

***

Запыхавшаяся, раскрасневшаяся хозяйка большого внедорожника, припаркованного рядом с небольшой, но уютной станичной центральной площадью, на которой лениво течет воскресная торговля, мечтает о личной, собственной цистерне бензина. А еще о том, чтобы отвязалась налоговая, и вообще все отвязались. У нее пять точек по району, все надо объехать, всюду всё привезти-увезти, договориться и приглядеть за всем, а оно ж непросто, совсем не просто, когда правила постоянно меняются, и с банком проблемы, и с администрацией местной, которая постоянно хочет денег и на то, и на это, и еще вон тот самый лагерь молодежный поддержать: или деньгами, или завести им чего. А это «чего» ей дается недешево и непросто, сама мотается и закупает, сама за всем следит, всем рулит. Поэтому вот и цистерна стала мечтой. Одной из многих.

Там один наркоман скурился и дичь дикую творит, дронами нас заваливает, второй нас всех гонит куда-то, куда нам не надо, да и не надо было. Эти все мистеры и макроны, которые в нашей беде свой интерес увидели, учуяли, только этих двоих и подзуживают, гонят друг на дружку вперед. И нет этому ни конца и края, и сил на всё это уже нет. Достали, ироды, пуще смерти достали. Нет, я за родину свою кого хочешь порву и своим всегда помогу, но сегодня утро такое — всё наперекосяк, и связи не было на трассе, и на обычной моей заправке толпа, устала. Просто устала…

Еще у нее сын-подросток и зять ненамного старше. А мужа больше нет. Зять подумывал было туда же, но похороны его как-то в разум привели. Круговерть ее жизни переполнена диковинной смесью рутины и ярости, упертого терпения и бесконечной тревоги за всех и за всё. А еще ненавистью, тихой ненавистью ко всем тем гадам, которые все эти годы дергают ее жизнь за невидимые ниточки. Была б ее воля, она бы уже давно нажала на все красные кнопки, чтобы всем этим гадам там прилетело. А она тут, со своими, уж как-нибудь да выживет. Всегда выживала. Вон и сбоку от площади, рядом с ее точкой, старая табличка: «Майдан». Пропылилась, потрескалась, но висит, напоминает. А вот на торпеде ее машины иконка, помогает и всегда помогала. То, что лик на ней на Пригожина отчего-то похож, так это не надо приглядываться, не надо, лишнее это. Ровно так же, как лишняя в ее жизни эта ***.

Ростов-на-Дону