Второй матч четвертьфинала Кубка европейских чемпионов проходил на стадионе Сантьяго Бернабеу в Мадриде 17 марта 1976 года. Мадридский «Реал» сыграл вничью с «Боруссией», но по правилу выездного гола выходил в полуфинал. Потом «Бавария» выбила испанцев из полуфинала, но дело не в этом: несколько месяцев назад коронованный после смерти каудильо Хуан Карлос показался на трибунах с 43-летним генеральным секретарем Фаланги (или просто — Движения) Адольфо Суаресом. Опытный бегун «между струй» Ариас Наварро, надежда сторонников aperturista continuismo, то есть несколько смягченной версии франкизма, всё еще оставался премьером, однако личные предпочтения молодого короля, вроде бы не торопившегося с переменами, стали очевидными: его фаворит — Суарес.

Тайная миссия потомка Колумба

Ариас Наварро оказался на посту главы правительства в 1973 году после убийства баскскими террористами Карреро Бланко, представителя ортодоксального крыла — inmovilistas, не желавших никаких перемен и послаблений (паузу между двумя руководителями кабинета временно заполнил личный тьютор Хуана Карлоса Торкуато Миранда). О том, что это были за люди, свидетельствуют их прозвища: баски называли Бланко Людоедом, Наварро был известен как Мясник из Малаги — в годы гражданской войны он возглавлял военные трибуналы.

Каудильо очевидным образом дряхлел, всё больше времени проводя на охоте и рыбалке и за просмотром матчей мадридского «Реала», а Наварро выступил с умеренно либеральной программой в феврале 1974-го — его декларация о намерениях вошла в историю как «дух 12 февраля». Дух, который испарился, как «дух Женевы» или вот теперь «дух Анкориджа»: режим был страшно напуган «революцией гвоздик» в апреле 1974 года — португальцы показали испанцам, что всё возможно, даже после десятилетий несдвигаемой диктатуры. Это был сигнал для Бункера, сторонников самого ортодоксального франкизма, для усиления репрессий и еще большей убежденности в том, что ничего в системе трогать не надо.

Не то что на коронации Хуана Карлоса — надежды на либерализацию Испании воплотились в списке гостей: президент Франции Жискар д’Эстен, вице-президент США Нельсон Рокфеллер, президент ФРГ Вальтер Шеель, герцог Эдинбургский Филипп…

Ровно спустя два года после выпуска из бутылки «духа 12 февраля» Наварро загнал его обратно: «Всё, что я хочу, — это продолжать франкизм». Мануэль Фрага, амбициозный бывший франкистский министр информации и туризма, считавшийся чуть ли не либералом-апертуристом, в кабинете Наварро занял пост министра внутренних дел и крайне жесткую позицию. Кроме того, он был уверен, что станет следующим премьером. Во время одного неофициального ужина он сказал Фелипе Гонсалесу, лидеру социал-демократов (в то время еще запрещенных): «Я здесь власть, а вы никто». (В 1982 году Гонсалес одержит оглушительную победу на парламентских выборах и надолго станет премьер-министром, а Фрага до 1990-го, пока не получит пост главы Галисии, будет довольствоваться позицией депутата.)

Король не говорил, король молчал. И это вызывало подозрения, что он остается франкистским монархом, как и задумывал Франко, когда 11-летнего сына предыдущего Бурбона, герцога Барселонского, жившего в эмиграции, взяли на воспитание как будущего короля. Кто же знал, что уже в это время Хуан Карлос тайно, через румынскую Компартию и специальную миссию своего близкого друга (и потомка Колумба) Мануэля Прадо-и-Колона де Карвахаля, который даже угодил по недоразумению на пару дней в румынскую тюрьму, установил связь с лидером коммунистов Сантьяго Каррильо. Планы монарха заходили очень далеко — он готовил легализацию Коммунистической партии Испании, существенная часть руководства которой жила в эмиграции во Франции (отпуск Каррильо почему-то предпочитал проводить под сенью другой диктатуры — Чаушеску). Мотивация Хуана Карлоса была понятна — быть королем всех испанцев. И это несмотря на весьма неоднозначную репутацию Каррильо в глазах многих испанцев: считалось, что во время гражданской войны в Испании, будучи молодым коммунистом, он участвовал в организации массового расстрела заключенных тюрьмы в местечке Паракуэльос-де-Харама под Мадридом, подозревавшихся в связях с франкистами, осенью 1936 года.

Монархизм по-коммунистически

И «дон Сантьяго», и Гонсалес приняли правила игры, понимая, что Испания — не Португалия, здесь выход из диктатуры может и должен проходить постепенно, легальным путем, что требовало, в свою очередь, легализации коммунистов и социалистов, но и очень осторожного отношения к армии: специфический феномен — golpismo, готовность к переворотам — никто не отменял. Лидеры коммунистов и социалистов подыграли королю и назначенному им 50 лет назад, в июле 1976 года, премьером Адольфо Суаресу (он немедленно удалил из кабинета доставшийся ему от Наварро ростовой портрет каудильо; в интервью журналисту Хосе Луису де Вилальонге король говорил, что выбрал Суареса, «потому что это был молодой современный человек, потому что он вышел из франкизма, и в нем вряд ли могли заподозрить человека, готового к радикальным переменам, неприемлемым для определенных кругов нашего общества»).

Каррильо, обладавший весьма гибким позвоночником, но и мощнейшим политическим чутьем, обещал поддержать флаг и монархию, а Хуан Карлос помог Компартии, которая к тому же оказалась не слишком опасной — на парламентских выборах коммунисты получили чуть больше 9% голосов, а в 1982-м и вовсе потерпели поражение, что стоило «дону Сантьяго» позиции генсека.

Каррильо стал убежденным «хуанкарлистом», а монарх подшучивал над ним — мол, вам нужно переименовать КПИ в Королевскую коммунистическую партию Испании. Вот это размах — от Сталина, с которым Каррильо довелось общаться, и Мао с Чаушеску до Хуана Карлоса. Он, как и Суарес, и Гонсалес, мужественно себя вел во время попытки переворота 23 февраля 1981 года, когда жандармский полковник Антонио Техеро держал их и других представителей правительства и депутатов Кортесов под прицелом, а в Валенсии генерал Миланс дель Боск вывел на улицы танки. Тогда-то и пригодились формальная позиция монарха как верховного главнокомандующего и короля всех испанцев, старавшегося не раздражать франкистов и дружить с армейскими начальниками — своим ночным обращением к нации и командами генералам он остановил мятеж. Если бы Испания в период транзита была не монархией, а республикой, если бы король не был настоящим армейским офицером, популярным среди военных, переворот мог бы оказаться удачным.

Вовлечение всех политических сил в транзит под «крышей» короля естественным образом облегчал переход к демократии, несмотря на сохранение двух серьезных препятствий — того самого golpismo и баскского терроризма. Хуан Карлос и Суарес разрешили важнейшую проблему, доставшуюся от франкизма, — региональных автономий, и прежде всего в Каталонии. И как в случае с Каррильо, главную роль сыграл личный фактор: соавторы транзита под личные гарантии безопасности вернули из многолетней эмиграции уже очень пожилого, но символизировавшего достоинство каталонцев бывшего главу провинции Жозепа Таррадельяса (его именем теперь назван аэропорт Барселоны, как мадридский — именем Суареса). Это был блестящий ход, позволивший лишний раз обозначить необратимость движения от франкизма к демократии.

Транзит был и сменой поколений: король — 1938 года рождения, Суарес — 1934-го, Гонсалес — 1942-го. Хуан Карлос и Адольфо Суарес были достаточно близки — еще будучи наследником Франко и одновременно престола, будущий монарх способствовал продвижению фалангистского бюрократа на позицию главы испанского телевидения, а уж он показывал своего товарища на голубом экране в самом лучшем виде. В силу возраста никто из них не участвовал в гражданской войне, что тоже было важно для репутации. Многие представители испанской элиты, как и Суарес, состояли в католической организации Opus Dei, и, как правило, это были в основном технократы или сторонники большей открытости Испании, что не мешало им занимать, например, министерские посты в разных франкистских правительствах или позиции в партии власти (опять же как Суаресу). Других карьерных лестниц в склеротичной и ригидной системе франкизма не существовало.

Возвратная демократия

Торкуато Фернандес Миранда, наставник короля, который в результате возглавил Генеральные кортесы до демократических выборов, поддерживал короля в его осторожности и постепенности: «Ваше Высочество не должны беспокоиться. Принесите присягу на верность принципам Движения, которые потом мы постепенно поменяем один за другим»; в демонтаже франкизма надо идти «от закона к закону». Технология сработала, и высшим ее достижением стала новая Конституция демократической Испании, принятая в декабре 1978-го на общенациональном референдуме уже после демонтажа франкистского законодательства (закон о политической реформе декабря 1976-го, предполагавший среди прочего формирование демократическим путем двухпалатных Кортесов; роспуск Фаланги; легализация запрещенных партий и профсоюзов) и парламентских выборов июня 1977 года. Примирение политических и социальных сил закрепили Пакты Монклоа октября того же 1977-го (что называется, не пытайтесь повторить: ельцинский «Договор об общественном согласии» апреля 1994 года не сработал столь же успешно, как пакты в Испании).

Что характерно, в этот же период были подготовлены и приняты Конституции вышедших из диктатур Греции (1975 год) и Португалии (1976-й). И вот итог конституционных изменений в Испании — «парламентарная монархия»: «Испания — социальное, правовое и демократическое государство, высшими ценностями которого являются свобода, справедливость, равенство и политический плюрализм». (Можно сравнить это положение с Конституцией Греции 1975 года: «Уважение и охрана человеческой личности составляют первостепенную обязанность государства».) «Политические партии в соответствии с принципами политического плюрализма конкурируют в формировании и выражении народного мнения». Глава вторая — прямо как в Конституции РФ 1993 года: «Права и свободы». Они примерно одинаковые в демократических Конституциях — именно потому, что «должны толковаться в соответствии со Всеобщей декларацией прав человека и международными договорами и соглашениями по этим вопросам, которые ратифицированы Испанией». Это и есть те самые универсальные, они же «деструктивные либеральные правила, неизвестно кем установленные», которые так не нравятся сегодня в России тем, кто очень специфическим образом трактует понятие «основы конституционного строя».

Новая Испания решила проблему свободы вероисповедания, радикально изменившей традиционалистский «духовно-нравственный» подход к этому вопросу франкизма. А он требовал «повиноваться закону Божьему в соответствии с учением священной римско-католической церкви, которое является единственно правильным». (Почти ленинская логика: «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно».) Конституция учредила подлинный федерализм (национально-территориальные автономии), а также языковую свободу — «собственные языки сообществ» (например, каталонский, валенсиано, галисийский, басконский) объявлялись в той же степени официальными, что и кастильский. После четырех десятков лет диктатуры сами по себе свободные выборы были абсолютной новеллой — при Франко однопалатные Кортесы формировались по принципу корпоративизма, от представителей «органических единиц» (вроде «вертикальных профсоюзов»), а избирательный ценз выборов от провинций ограничивался главами семей и замужними женщинами.

Король объявлялся «гарантом правильного функционирования государственных институтов», но не более того. Именно эту свою обязанность Хуан Карлос выполнил 23 февраля 1981 года, когда крайне правые заговорщики пытались захватить власть, блокировав Кортесы и членов правительства.

Бункер проиграл битву за Испанию. Политическая жизнь несколько успокаивалась. Ветераны антифранкистской борьбы даже слегка ностальгировали по былой активности, иронически замечая: «Против Франко мы жили лучше» (пародия на франкистскую фразу «При Франко мы жили лучше»).

Надо отдать должное и умеренной части постфранкистских элит, которые хотели сбросить балласт прошлого, и контрэлитам, вернувшимся в легальное политическое поле, — они вели себя ответственно. Транзит обеспечивала не какая-то одна политическая сила, оппозиционная или провластная, а конгломерат конкурировавших, в том числе на честных выборах, движений и партий.

Когда случилась попытка переворота, три миллиона человек вышли на демонстрации в поддержку демократии. Те же самые люди (или почти те же), что много лет прожили под опекой идеологизированной архаичной клики и под контролем 11 секретных служб массово выступили за решительный выход из диктатуры, из Бункера. Бывает возвратный тоталитаризм, а бывает возвратная демократия — испанцы вернулись к ней быстро и естественно, как будто и не было четырех десятилетий ультраконсервативной тирании.

Может быть, это не исключительное свойство испанцев (португальцев, греков, итальянцев и проч.), а в принципе особенность любого социального организма, стремящегося к мирной и плодотворной жизни?

* Минюст РФ считает «иноагентом».