Ваше Преосвященство!

Вы столь многократно и многообразно передавали мне приветы, что я, не смея оставаться в долгу, решил написать вам лично, движимый христианским долгом и желанием прояснить свое положение пред лицом Церкви.

Во-первых, благодарю Бога за всё. За то время, что длится мое запрещение, Господь даровал мне неожиданное утешение: я обрел искренних друзей, приобрел знания и своей историей помог многим людям не потерять последнюю надежду.

Во-вторых, считаю важным засвидетельствовать мотив моего поступка. Видя скорбь моих собратьев-священнослужителей, которых вместе с семьями извергали из приходов без средств к существованию за их антивоенную позицию, я не мог найти иного евангельского выбора, кроме как искренне разделить эту участь, по слову апостола: «Помните узников, как бы и вы с ними были в узах, и страждущих, как и сами находитесь в теле» (Евр. 13:3).

Мое открытое обращение было не формой протеста, а кристаллизацией этой позиции — позиции «алчущих и жаждущих правды» (Мф. 5:6), дабы не лукавить пред Богом и людьми. Это был акт христианской совести, а не церковного непослушания, в котором меня обвинили. Еще до вашего назначения я принял такое решение: если меня переведут на другой приход в качестве наказания за отказ молиться о победе, я официально объявлю о своей позиции. Открытым обращением к митрополиту и патриарху я просто помог всем вам принять нужное для меня решение.

В-третьих, к всеобщему сожалению, с первых дней вы как архипастырь окружили меня не отеческой заботой, а холодом личной неприязни. За всё время моего запрета я ни разу не удостоился от вас беседы, приглашения на общую исповедь для духовенства, епархиальное собрание или престольный праздник. Мое прошение на имя епархиального совета подано год назад и вот уже год остается без ответа. Вместо всего этого — очередной указ о продлении запрещения на три года.

В-четвертых, я смиренно вопрошаю Ваше Преосвященство о сути того покаяния, которое от меня ожидается. Если речь идет о моих личных грехах, я принес их перед Крестом и Евангелием. Но если под «покаянием» подразумевается отказ от евангельского убеждения, что убийство братьев во Христе по разные стороны окопов есть грех, то здесь я вынужден вспомнить слова апостолов: «Должно повиноваться больше Богу, нежели человекам» (Деян. 5:29).

Меня обязывают к «патриотическому» единомыслию, но святые отцы предупреждали об опасности подмены Божьего суда человеческим. Святитель Григорий Богослов говорил: «Для меня равно худы и худой мир, и добрая война». (…) Апостол Павел прямо указывает: «Кто ест, не уничижай того, кто не ест; и кто не ест, не осуждай того, кто ест… Каждый поступай по удостоверению своего ума» (Рим. 14:3–5).

В «Основах социальной концепции Русской православной церкви» (раздел VIII.3) признается, что «если исполнение требования власти принуждает к греху, христианин должен последовать голосу совести и избрать путь исповедничества». Разве мое запрещение не является попыткой принудить мою совесть к молчанию?

Священник N