Другие участники группы не были столь категоричные — и понимали одновременно и цену вопроса (что дешевле: лечить или сажать?), а также бессмысленность репрессивных мер:

«По наркоманам… Я тоже этого не понимаю, скажем, охота выпить, почему каждый из нас пьет дома, ну или там, в заведениях, а наркоман ходит по улице с этим. Еще и ездит: я сам сталкивался с таксистом… Видно, что человек просто вот обдолбанный водитель. Страшно. Каждый день видишь, поэтому, извините. Лечить тут принудительно или садить, наверное, вы правы, надо лечить принудительно, насколько это дороже или дешевле для государства, бог его знает. Но то, что этот человек потеряется для общества, войдя, скажем так в систему, вы правильно говорите, я согласен. Большинство людей за какие-то незначительные (преступления. — Е.Х.), отсидев год-два, они уже без этого не могут, да мы сами к таким людям относимся с предубеждением, что уж греха таить».

Больше всего меня тогда поразило как участника дискуссии, что даже личный опыт несправедливого уголовного преследования не поколебал его убеждения: наказания за наркотики должны оставаться максимально жесткими.

В тот момент стало понятно, насколько глубоко в общественном сознании укоренилась связь между наркотиками и исключительно карательной политикой. Экспертные аргументы о неэффективности массового лишения свободы почти не работали против коллективной памяти о героиновой эпидемии 1990-х и начала 2000-х годов.

Прошло почти десять лет.

В мае 2026 года Верховный суд предложил смягчить санкции по статье 228 УК РФ о хранении наркотиков без цели сбыта. Но на самом деле она началась гораздо раньше.

Причем происходила почти незаметно — без громких политических заявлений, без масштабной законодательной реформы и зачастую вопреки общественным настроениям.

Именно об этой тихой трансформации — о том, как судебная практика постепенно изменила российскую наркополитику задолго до того, как закон решил ее догнать, — и пойдет речь дальше.

Суды уже давно смягчили статью 228

Верховный суд предложил сократить максимальные сроки лишения свободы статьи 228, отменить нижние пределы санкций, а также расширить возможности применения отсрочки наказания для прохождения лечения от наркозависимости. В пояснительной записке Верховный суд прямо признал то, о чем правоприменители говорили уже много лет: действующие санкции практически не соответствуют сложившейся судебной практике.

Если посмотреть не на текст закона, а на судебную статистику последних пятнадцати лет, которую нам уже детально расписал проект «Если быть точным», становится очевидно:

За последние полтора десятилетия российские суды последовательно сокращали применение реального лишения свободы по всем частям статьи 228 УК РФ. Особенно заметна эта тенденция по части первой — хранение наркотиков без цели сбыта в значительном размере. Если в начале 2010-х годов реальное лишение свободы оставалось распространенным наказанием, то сегодня оно стало скорее исключением.

По данным Судебного департамента при Верховном суде, в 2024 году лишь около 11% осужденных по части первой получили реальное лишение свободы. Почти половине суды назначили штраф, а остальные получили обязательные работы, условное осуждение или иные наказания, не связанные с колонией. Иными словами, подавляющее большинство впервые привлекаемых к ответственности за хранение наркотиков без цели сбыта уже давно не отправляются в места лишения свободы.

Похожая динамика наблюдается и по более тяжким составам. По части второй статьи 228, предусматривающей ответственность за хранение наркотиков в крупном размере, еще десять–пятнадцать лет назад реальные сроки получала примерно половина осужденных. Сегодня — около трети. Именно на эту диспропорцию обратил внимание Верховный суд, объясняя необходимость изменения санкций: максимальные сроки, предусмотренные законом, «крайне редко» применяются на практике и ограничивают возможность индивидуализировать наказание.

Получается любопытный институциональный парадокс.

Судебная практика начала расходиться с буквой закона. Именно поэтому нынешнюю инициативу Верховного суда правильнее рассматривать не как начало реформы, а как ее юридическое оформление. Законодатель лишь догоняет то, что уже давно произошло в судах.

Однако возникает следующий вопрос.

Почему судебная практика вообще начала меняться, если ни закон, ни общественное мнение долгое время этого не требовали?

Ответ, как ни странно, лежит далеко за пределами уголовного права. Он связан с тем, что за последние двадцать лет изменилось наркопотребление в России.

Новая эпидемия, которую никто не заметил

Общественное представление о наркотиках до сих пор во многом сформировано опытом конца 1990-х и начала 2000-х годов — эпохой героиновой эпидемии. Именно ее вспоминали участники той фокус-группы в Западной Сибири: шприцы в подъездах, открытые наркопритоны, тяжелая опиоидная зависимость, высокая смертность. Для многих именно этот образ до сих пор остается синонимом слова «наркоман».

Но эта картина давно перестала соответствовать действительности.

Как показывают исследования социолога Петра Мейлахса и его коллег (на русском читай здесь), в России к концу 2020-х сформировалась новая волна наркопотребления, связанная прежде всего с синтетическими психостимуляторами — мефедроном, альфа-PVP и другими веществами. Она отличается не только химией наркотиков, но и всей социальной организацией рынка. Потребление становится менее заметным для окружающих, сами потребители дольше сохраняют социальное функционирование, а распространение наркотиков почти полностью перемещается в интернет. Главными инфраструктурными элементами нового рынка становятся даркнет и система «закладок».

Эту трансформацию хорошо описывает оперативный сотрудник, с которым мне удалось поговорить в 2024 году.

«Наркопреступность видоизменилась за последние десять–двадцать лет. История с барыгами, которые сидят на квартире, фасуют наркотики и продают их, — это уже скорее исключение. Большинство преступлений сейчас связано с закладками».

«Очень много наркопотребителей умеют пользоваться магазинами: Tor Browser, криптовалюты — всё это они умеют. Если не умеют сами, просят кого-то купить через закладку».

По словам оперативного сотрудника МВД,

«Это уже не те наркотики, с которых можно просто соскочить. И это уже не только молодежь. У меня есть и шестидесятилетние, и работяги с заводов, и отцы семейств, и матери семейств. Все — вообще все слои населения, все возраста. А когда начинают употреблять матери — это уже настоящий кошмар. Вот у меня сейчас дело: мать посадили за сбыт, отчим только вышел из тюрьмы, а их четырнадцатилетнему сыну родители давали «соль» уже с одиннадцати лет. О чем тут говорить — психика просто разрушена».

Именно поэтому полиция сегодня гораздо чаще сталкивается не с уличными дилерами старого типа, а с людьми, которые одновременно являются и потребителями, и низовым звеном новой цифровой инфраструктуры наркорынка.

Рассказы полицейского подтверждает и мое недавнее интервью с юристом (июнь 2026 года) и общественным защитником, который уже много лет помогает людям с наркотической зависимостью на Северо-Западе России, сотрудничая с одним из реабилитационных центров.

По его словам, первая героиновая эпидемия к началу 2010-х годов постепенно пошла на спад. Но ей на смену пришла новая.

«Пошла синтетика. Она гораздо доступнее, продается через интернет и закладки. Человек может годами сохранять внешне обычную жизнь. Зубы не гниют, кожа нормальная. Очень долго окружающие вообще не понимают, что он употребляет наркотики».

При этом зависимость формируется быстрее, а последствия становятся тяжелее.

«Сейчас специалисты всё чаще говорят, что к зависимости начинает присоединяться психиатрия. Это уже сочетанный диагноз — наркомания и психические расстройства».

Итак, именно распространение синтетических наркотиков привело к новой волне роста наркопотребления — процессу, который специалисты уже называют второй наркотической эпидемией в России. Она развивается значительно менее заметно, чем героиновая эпидемия конца XX века, но затрагивает гораздо более широкий круг людей.

Изменение самого наркорынка постепенно меняло и уголовную политику. Старые представления, в которых каждый потребитель автоматически воспринимался как опасный преступник, все хуже соответствовали новой реальности. Это вовсе не означало отказа от борьбы с незаконным оборотом наркотиков. Но всё чаще возникал вопрос: действительно ли колония — лучший ответ человеку, который прежде всего нуждается в лечении?

Именно на этот вопрос российские суды начали отвечать раньше, чем законодатель. А затем появился и еще один механизм, о котором почти не говорили публично, — возможность фактически избежать колонии, добровольно пройдя лечение от наркотической зависимости. История появления этого механизма показывает, что наиболее заметные изменения в наркополитике последних лет происходили вовсе не в парламенте.

Пробация как альтернатива

К тому моменту, когда судебная практика уже заметно смягчилась, произошло еще одно изменение, которое практически не попало в общественное поле.

Речь идет о возможности для некоторых осужденных по статье 228 избежать исполнения реального срока при условии добровольного лечения от наркотической зависимости и прохождения реабилитации. Сегодня эта практика постепенно уже стала частью государственной системы пробации. Однако возникла она значительно раньше и вовсе не как результат масштабной реформы. И снова государство теперь лишь оформляет то, что уже существует на практике с 2018–2019 гг.

Юрист, более двадцати лет работающий с людьми с наркотической зависимостью на Северо-Западе России, вспоминает, что в начале 2010-х, когда он сам еще работал в правоохранительных органах, стало очевидно: привычная логика уголовного преследования перестает работать.

Именно тогда он начал искать возможность использовать уже существующие нормы закона иначе. Сам механизм освобождения от исполнения наказания после прохождения лечения в законодательстве существовал, но почти никто им не пользовался. Не потому, что суды были против, а потому, что никто не понимал, как этот механизм должен работать на практике.

По словам моего собеседника, сначала приходилось буквально объяснять судьям, что представляет собой реабилитация и почему ее вообще можно рассматривать как альтернативу лишению свободы.

«Судьи очень далеки от этих вопросов. Им нужно показывать и рассказывать. Если покажешь и расскажешь, появляется понимание — и тогда это учитывается при вынесении приговора».

Работа шла практически вручную. Нужно было найти реабилитационный центр, подготовить медицинские документы, убедить обвиняемого начать лечение, а затем объяснить судье, прокурору и уголовно-исполнительной инспекции, почему в конкретном случае лечение может оказаться эффективнее колонии. Постепенно такие решения перестали быть исключением.

Именно поэтому мой собеседник не считает произошедшее результатом какой-то одной законодательной реформы.

«Эта пробация не называлась пробацией, но фактически уже существовала. Просто где-то правоохранители понимали, что они делают, а не просто «рубили палки». Мы еще в начале 2000-х начали учитывать сам факт прохождения реабилитации при решении вопроса — сажать человека или нет. А с 2018–2019 годов эта практика стала постепенно оформляться: появились соглашения с уголовно-исполнительной инспекцией, реабилитационные центры начали взаимодействовать с судами, а затем уже и вошли в систему пробации».

Но для того чтобы эта практика заработала, оказалось недостаточно самого закона. Под нее пришлось буквально «собирать» инфраструктуру. Договариваться с уголовно-исполнительными инспекциями, объяснять судьям, как устроена реабилитация, убеждать прокуроров, что лечение — это не способ избежать наказания, а один из способов его достижения. Даже после принятия закона о пробации сотрудники ФСИН относились к новым механизмам с осторожностью: проверяли реабилитационные центры, оценивали их благонадежность, заключали отдельные соглашения о сотрудничестве. Только после этого суды начинали воспринимать такие организации как надежных партнеров государства.

По словам собеседника, важнее всего было изменить систему стимулов. Правоохранительные органы десятилетиями оценивали работу количеством раскрытых преступлений и направленных в суд дел. В этой логике лечение выглядело чем-то второстепенным. Поэтому каждое решение в пользу реабилитации приходилось отдельно объяснять и защищать. Только постепенно, по мере накопления таких решений, новая практика стала восприниматься на местах как нормальная часть уголовного процесса.

Таким образом, реформа реально началась снизу: отдельные адвокаты, общественные защитники, врачи и судьи начали искать способы заменить бессмысленное лишение свободы лечением. Затем эта практика постепенно распространилась по стране. Позже государство оформило институт пробации. И только теперь Верховный суд предлагает привести в соответствие с реальной практикой сам Уголовный кодекс.

Лечение вместо колонии — но не так, как ожидалось

Насколько масштабной стала такая «тихая» гуманизация, можно увидеть в судебной статистике. До сих пор масштаб применения этого механизма практически не освещался в СМИ.

Этот механизм используется судами, согласно судебной статистике, в 6–8% случаев ежегодно в отношении тех, кто осужден к условному лишению свободы или к другим условным наказаниям (см. Табл. 1). Для тех, кто осужден по этой статье к другим мерам, не связанных с лишением свободы (см. Табл. 2), в последние годы даже отмечается небольшой рост решений судов, обязывающий пройти лечение с 5% в 2017 году до 8% в 2024-м.

Российское законодательство позволяет также отсрочить исполнение наказания, связанного с реальным осуждением к сроку в тюремной колонии, подсудимым с наркотической зависимостью, в том случае, если они добровольно соглашаются пройти лечение и последующую медико-социальную реабилитацию. Формально человек остается осужденным, но исполнение приговора откладывается, а при успешном прохождении программы он может вообще избежать направления в исправительное учреждение.

Здесь мы видим в последние годы печальную динамику (Табл. 3): если в 2017–2021 годах отсрочку в связи с лечением получали всего 5–6 человек из тысячи, то сегодня и эта незначительная доля сократилась до 1 человека или менее. Возможно, это связано с СВО, институт отсрочки стал менее востребованным, так как появилась иная опция, позволяющая не отсиживать срок в колонии.

Итог. Важным изменением последних лет стало постепенное внедрение медицинского подхода в судебную практику по делам о хранении наркотиков без цели сбыта. Однако судебная статистика показывает, что происходило это не совсем так, как можно было бы предположить.

Российское законодательство предусматривает сразу несколько механизмов, позволяющих сочетать уголовное наказание с лечением наркотической зависимости. Первый — возложение на осужденного обязанности пройти курс лечения одновременно с назначением условного наказания (ч. 5 ст. 73 УК РФ) или других видов наказания, не связанных с лишением свободы (ст. 72.1 УК РФ). Второй — отсрочка исполнения уже назначенного реального лишения свободы при условии добровольного прохождения лечения и реабилитации (ст. 82.1 УК РФ).

Именно последний механизм обычно ассоциируется с институтом пробации. Однако национальная судебная статистика показывает, что он практически не применяется. Даже в период его наиболее активного использования отсрочку получали лишь пять–шесть человек на тысячу осужденных к реальному лишению свободы. После 2022 года эта практика практически исчезла: в 2024 году отсрочку исполнения наказания получили всего восемь человек по всей стране — менее одной десятой процента от числа осужденных к реальному лишению свободы по статье 228.

Совсем иначе выглядит применение обязательного медицинского лечения при назначении более мягких видов наказания. Среди условно осужденных обязанность пройти лечение ежегодно возлагается примерно на 6–8% осужденных. Еще более показательной оказывается динамика среди лиц, которым назначаются наказания, не связанные с лишением свободы. Если в 2017 году лечение назначалось примерно каждому двадцатому осужденному (5,1%), то к 2024 году — уже каждому двенадцатому (8,1%).

Эти данные позволяют по-новому взглянуть на происходящие изменения. Наиболее заметная гуманизация судебной практики происходит не за счет отсрочки уже назначенного лишения свободы, а значительно раньше — на стадии выбора самого наказания.

Именно в этом контексте следует понимать и рассказ юриста, много лет работавшего с судами и реабилитационными центрами на Северо-Западе России. По его словам, главная задача заключалась вовсе не в том, чтобы добиться отсрочки исполнения наказания, а в том, чтобы убедить суд изначально не отправлять человека в колонию, если его зависимость можно лечить вне пенитенциарной системы. Национальная статистика показывает, что именно этот путь и оказался наиболее востребованным российскими судами.

И если Верховный суд сегодня предлагает расширить возможности применения отсрочки исполнения наказания — это расширение взятого ранее курса. В этом смысле закон действительно догоняет практику — хотя сама практика оказалась несколько иной, чем можно было ожидать, исходя из конструкции института пробации.

* Ч. 5 ст. 73 УК РФ предполагает обязательность лечения наряду с другими обязанностями, наложенными судом.

** Ст. 72.1 УК РФ предполагает обязательность лечения наряду с другими обязанностями, наложенными судом. Применяется при следующих видах наказания: штраф, лишение права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью, обязательные и исправительные работы, а также ограничения свободы.