В конце июня независимые издательства — ISIA Media, FRESH Verlag, «Бабель», Vidim Books и др. — объединились и запустили большую онлайн-библиотеку «Переплет», в которую вошли уже более 70 книг. Теперь книги, выпущенные вне России, можно читать и внутри страны — бесплатно и без ограничений (по крайней мере, пока). По словам создателей, это первая читалка, которая собирает все последние книги тамиздата в одном месте и позволяет знакомиться с новинками сразу после их выхода. «Переплет», — пишут они в пресс-релизе, — это совместная инициатива независимых русскоязычных издательств, созданная для того, чтобы новая литература, которую раньше было сложно или невозможно купить из России, была доступна всем желающим».

«Всем желающим» означает, что для читателей в РФ, которые уже четыре с лишним года не имеют свободного доступа к произведениям на иностранных сайтах и к оплате по российским картам, доступ ко всем книгам будет бесплатным — в отличие от читателей в других странах, для которых весь каталог будет доступен по подписке с месячной стоимостью примерно по цене одного epub`а.

Из всех уже добавленных в читалку произведений наш книжный обозреватель Макс Володин выбрал три — те, которые, на его взгляд, русский читатель должен прочесть в первую очередь. Это книги трех людей, признанных «иноагентами»: социолога, историка и писателя. Три попытки осмыслить сползание в бездну. Три приглашения к разговору и пониманию, которые дарят надежду.

Виктор Вахштайн* «Смонг»

• Издательство книжного магазина «Бабель»

Начну издалека. Выдающийся немецко-американский теоретик и критик Ханс-Ульрих Гумбрехт писал о латентности. Это что-то, что еще ждет своего описания, а пока же незримо присутствует в нашей современности, до поры себя не являя. Но при этом воздействуя из прошлого, лишая воли и сковывая. И все те сутки, что я читал «Смонг» (а от книги очень сложно оторваться), меня не оставляло чувство этой самой латентности. Но о чем же книга и при чем здесь философская терминология?

Виктор Вахштайн пишет автофикшн. Уже понятно, что это едва ли не главный жанр современной российской (интеллектуальной) прозы. Здесь же автофикшен особого рода. Потому что это не только рассказ о себе автора, представляющего себя героем своего текста, но и включенное наблюдение социолога, пытающегося зафиксировать какие-то важные процессы в реальности. Это книга, которая становится всё более сложной для понимания.

В «Смонге» несколько сюжетных линий, существующих почти параллельно. Особенно если не знать, что они написаны одним человеком, и не стараться угадать в них общих персонажей. Эта непересекаемость кажется социологической метафорой атомизации общества — но текст сложнее.

Самый, наверное, узнаваемый сюжет из книги таков. Молодой психолог приезжает в Москву, переучивается на социолога, строит академическую карьеру. При этом живет он совсем не в безвоздушном пространстве и активно участвует в том, что полтора десятка лет назад (и даже больше) называлось «политикой». Приметы времени сколь ненавязчивы, столь и узнаваемы. Можно было бы перечислить политиков или властителей научных дум, с которыми встречался Виктор Вахштайн, — вот только иных уж нет, а другие далече. Медленно, но верно свободы (в том числе университетские) сворачиваются, и это совпадает с резким взлетом карьеры автора. Он мог бы написать: мол, а я всё предвидел и знал, чем это закончится, — но он соблюдает академическую честность.

И вот тут я возвращаюсь к латентности. Все эти годы кто-то что-то чувствовал. Но не находил желания, времени или сил это «что-то» осмыслить и об «этом» написать. Откуда взялась наша латентность? Из Советского Союза? Его распада? Исторической травмы 1990-х? Парадокс, однако, в том, что автор не отвечает, почему и из-за чего «это всё» случилось. Как социолог Виктор Вахштайн констатирует изменения в общественных настроениях (за что, наверно, его могла бы похвалить советская критика). Но никакого следующего шага не происходит: социолог ограничивает писателя. Это приводит к интересному, хотя и болезненному эффекту.

Читатель, конечно, подключается к событиям, произошедшим совсем недавно, на его (или ее) памяти. Но при этом вновь переживает привычное ощущение: мы только зрители, которые не можем ничего сделать и беспомощно наблюдаем за происходящим. Может быть, это напоминание о нашей беспомощности — одно из самых страшных. Мы сделали это возможным. Таков взгляд социолога на людей, у которых уже давно нет агентности и субъектности.

И последнее. В названии — традиционное знание жителей индонезийского острова Симелуэ, которое помогает выжить: так называются признаки приближающегося цунами. Но контекст наделяет слово новым смыслом. Было такое поэтическое «Самое молодое общество гениев» — «СМОГ». А вдруг ему на смену пришло такое же, только с частицей «не»? «Не гениев». Его Виктор Вахштайн и исследует.

Илья Венявкин* «Храм войны. Люди и их идеи, сделавшие возможным ***»

Книга пытается ответить на вопрос: «Как это стало возможным?». Попытка уже не первая и, конечно, еще не последняя. «Как это стало возможным?» звучало эхом тоталитаризма XX века — и его последствиями. Ведь тоталитаризм нес смерть, ужас и боль не только собственным гражданам, но и жителям других стран. И этот вопрос о том, как это стало возможным, будет задаваться еще много раз.

Попробую использовать одно модное философское слово: «контингентность» — особое и не всегда ясное отношение между свободой и необходимостью. «Храм войны» — в том числе и о них. Как в этой самой контингентности мы потеряли свободу — и как вместо этого неизбежным стало 24 февраля.

Илья Венявкин отбирает девять как будто ничем не связанных между собой биографий людей и их идей. Однако кое-что общее в них все-таки есть.

Всенародно любимый комик, который однажды даже поздравлял россиян с Новым годом, — шутка ли, что его посчитали достойной заменой президенту в телевизоре с бокалом шампанского в руке? Сегодня поражает не его близость к власти — этим мало кого удивишь, да и он сам не особо это скрывал, — но нечто другое. В оскорбительных шутках про американцев и в подчеркнуто ненаучном (но «народном»!) увлечении историей есть огромная степень безответственности — как будто полное непонимание того, над чем и почему он смеется или что, так сказать, «исследует».

Выбранная Ильей Венявкиным девятка — в общем-то обычные люди. Живи они хотя бы немного при другом режиме, чем тот, что сложился в России, они сделали бы совсем другие карьеры и почти наверняка так бы себя не проявили.

Читая их биографии (интересные, как и всякая человеческая жизнь), я ловил себя на мысли:

Автор «Храма войны» — профессиональный историк, и он счастливо избегает двух крайностей: преувеличения личной ответственности и ее полного снятия. И это действительно важно, ведь если ответственность может быть коллективной, то ее понимание и следующая из нее вина — только личные. (К вопросу о головокружении кремлевских идеологов: личную вину — и личное спасение — проповедовал не кто иной, как Иисус Христос.) Пока же никто из героев «Храма войны», кажется, так и не предпринял попытку понять, что же случилось — и что же именно он (или она) сделал.

Рассказ не с точки зрения истории, но современности — позиция: книга не только прекрасно читается, но складывается впечатление, что она написана «изнутри» происходящего. Это — наша современность. Мы все — очевидцы. И неравнодушие автора здесь кажется гораздо более важным, чем, возможно, «объективность» журналиста и историка.

«Десантный батюшка»: очевидно, искренне верующий человек, призывавший в том числе и к милосердию на войне. Генерал по прозванию Армагеддон: вроде бы настоящий «слуга царю», но скорее отчим, чем отец солдатам, переживающий из-за распада Советского Союза. Финансист из профессиональной до ужаса плеяды Германа Грефа: «экономика должна работать независимо ни от чего». Бывший «методолог», ученик Георгия Щедровицкого, вдруг ставший политтехнологом и наконец получивший возможность если не «влиять на массы», то обеспечивать нужный результат своим кандидатам.

И последнее. Герои «Храма война» — из девяностых. Реальных или исторически воображаемых. И читая «Храм войны», поневоле задаешься вопросом (среди прочих): а вдруг и правда там было нечто такое, что помогло сформировать идеологию ресентимента, реализовавшуюся четверть века — то есть ровно поколение — спустя? Отвечать, как обычно, читателю. И хотя бы эту ответственность мы можем на себя взять.

Линор Горалик* «Бобо»

• Vidim Books

Роман-травелог, написанный от лица слона Бобо, идущего в Россию. Но это описание фабулы даже близко не передает того, о чем этот текст на самом деле.

Начну с того, что роман наполнен историческими (и не только) аллюзиями и реминисценциями. В XVI веке шах Ирана Тахмасп I подарил слона Ивану Грозному. Но и кроме этого случая было много подобных даров — сколь дорогих, столь и бессмысленных. Как, к примеру, в легендарном рассказе Эрнеста Хемингуэя «Белые слоны» (перечитайте эти тысячу триста с лишним слов). На шахматной доске слон уступает только ферзю и ладье, однако его путь обходной. Которым, кажется, идет Бобо Линор Горалик. Вот только тут вместо иранского шаха — турецкий султан. В остальном совпадений больше, чем отличий.

Конечно, слон, как и любое другое животное — и ребенок — в тексте нужен для остранения происходящего. (И здесь Бобо вступает в диалог с Холстомером, а Линор Горалик — со Львом Толстым.) Но это, если можно так сказать, функции. За которыми стоит настоящая слоновья реальность. Ибо Бобо всем своим огромным сердцем хочет полюбить новую родину. И, наверное, уже понятно, что сделать это не так просто. Потому что любить «за что-то» — чем дальше, тем сложнее. И получается настоящая «русская любовь»: вопреки, а не благодаря. И хочется грустно сыронизировать над тем, что у слона будет еще достаточно времени, чтобы разобраться в своих сложных чувствах.

На это намекает и странное время, в котором оказывается Бобо: вроде бы современность, но в России — царь. Причем сидит он не где-нибудь, а в Оренбурге. Как в некоей точке схода русской истории: здесь тебе и выход за Урал, и «бессмысленный и беспощадный» пугачевский бунт — и даже стремление быть подальше от границ (а то как бы чего не вышло).

Линор Горалик улавливает чувствами Бобо, что время в России движется каким-то своим (особым?) образом. Расстрел рабочих в Новочеркасске происходит в наши дни — как и великое множество других исторических трагедий. И это, конечно, не случайно. Потому что русская история не кончилась. Не в том смысле, который ей отчаянно пытаются придать власть предержащие. А в том,

Здесь много русской хтони. Существования не благодаря, а вопреки.

Есть в тексте и еще одно измерение. Понятно, что жители России воспринимают слона не просто как чужого, но как радикально Другого. Между тем эта оптика, так сказать, двунаправленная: иностранец чаще всего замечает отличия. Вот только Бобо сосредоточен на том, чтобы найти что-то общее. Что-то, благодаря чему он может узнать в русских — своих. Вот только с каждым его тяжелым шагом это становится все более невозможным.

Макс Володин

* Минюст РФ внес в реестр «иноагентов».